Второй джентльмен, которого, как Тоуд с неудовольствием вспомнил, ему уже приходилось видеть раньше, хоть и не в этой льняной простыне, задрапированной вокруг его хилого торса, представлял Закон.

— Ой-ой-ой! — огорченно пробормотал Тоуд, крепче сжав краденый букет. — Да тут сам Председатель суда… И начальник полиции тоже!

Кинув беглый взгляд на третью фигуру, он вопросил себя:

— Неужели это?..

Он сразу же понял, что не обознался. Случилось то, чего он боялся: он находился в непосредственной близости от людей, которых меньше всего хотел встретить, тем более всех вместе. Ибо третий джентльмен, что стоял позади первых двух, держа в руке посох, являл собой аллегорию Церкви.

«Это тот самый епископ, хозяин оранжереи, в которую я свалился в прошлый раз», — сказал себе Тоуд, постаравшись придать хоть отчасти положительную окраску воспоминанию об этом печальном происшествии.

В комнате находились еще две персоны, хотя Тоуд заметил только одну из них. Ведь там, отделенная от него стеклом, приглушавшим ее голос, но позволявшим, тем не менее, наблюдать ее энергичные жесты и мощную фигуру, была его кузина, мадам д'Альбер. Тоуд увидел ее, когда она подталкивала, подвигала, поправляла — в общем, придавала моделям позы, в которых она собиралась сначала нарисовать их, а потом воплотить в мраморе как скульптурную группу.

Другая же персона… Но прежде чем Тоуд смог осознать то, что он увидел, его уже приветствовал некий дряхлый джентльмен с граблями в руках. Это был главный садовник (бывший), который к тому времени уже более шестидесяти лет верой и правдой служил его светлости, отцу его светлости, а до этого — и его отцу, а начал на огороде двенадцати летним мальчишкой.

О неверная Судьба, что улыбается таким мошенникам, как Тоуд, но поворачивается спиной к достойнейшим старым джентльменам, впавшим в немощь и, как это неизбежно случается, ожидающим через два дня полной отставки. Каких-то сорок восемь часов — и этот добрый человек прожил бы остаток дней в полном довольстве, а репутация его двенадцати детей и тридцати шести внуков осталась бы чистой, как первый снег.

Но этому не суждено было случиться.

— Папаша, — пренебрежительно сказал Тоуд, — дай-ка мне эти грабли и убирайся с дороги, мне работать надо!

Работать! А разве не работал бессловесный садовник?

Разве не он любовно вырастил Orchis celebrata, которая цветет раз в девять лет и цветок которой только что безжалостно сорвал Тоуд?

Работать?! Разве не старый садовник выходил Acer Himalaya, которую его светлость сам привез из своего путешествия в Непал в 1889 году и у которой всего лишь неделю назад завязались семена!

Работать?!! Да вы посмотрите на его узловатые, распухшие от артрита руки! Обессилевший старый главный садовник и слова не мог вымолвить, пока эти горькие мысли проносились в его обессилевшем мозгу, — так он был потрясен! И он позволил Тоуду взять грабли из его трясущихся рук, не оказав никакого сопротивления, но убраться с дороги достаточно быстро он не смог.

Да, с настоящей любовью всегда возникают сложности, особенно у тех, кто встает на ее пути.

— Хватит лодырничать! Посади еще несколько растений, если тебе делать нечего! — крикнул бессердечный Тоуд, отпихнув старика на ближайшую клумбу и пронесшись мимо него с самой решительной физиономией.

Разумеется, у Toyда были дела поважнее, чем возиться с дряхлым садовником, и они касались той третьей персоны, которую он вдруг углядел в мастерской и на которую он, невидимый, теперь смотрел с яростью, злобой и ревностью. Потому что там совершенно открыто и нагло стоял тот, которого упомянула Мадам, прежде чем бежать из Тоуд-Холла, тот, кто стоял между Тоудом и его возлюбленной.

Тоуд был готов сразиться за ее руку с судьями, полицейскими и епископами, со всеми, вместе взятыми, но он не ожидал, что его соперник окажется моложе его и… тоже жабой! Он не ожидал увидеть разодетого в шелка и перья хлыща с усыпанным драгоценностями поясом, на котором висели ножны со шпагой, на вид вполне настоящей. А на голове у него красовалась фетровая шляпа, примерно такая, какие обычно надевают мушкетеры или какие-нибудь Ромео, отправляясь по делам.

В обычное время при таких обстоятельствах, когда Закон, Правопорядок и Церковь объединились против Тоуда, а его соперник был готов, судя по всему, к ним примкнуть, возможно, Тоуд позволил бы здравомыслию возобладать над отвагой и сыграл бы отступление, пока его не заметили. Но ревность неразумна, а любовь неуправляема. У Тоуда закипела кровь.

Он снова посмотрел на шпагу в драгоценных ножнах. В этот момент стройная и изящная жаба — его соперник наклонился и поцеловал у Мадам ручку (о, как бы хотел Тоуд увидеть у Мадам гримасу отвращения в ответ на этот поцелуй!), и Тоуд послушался голоса ревности и последовал велению сердца.

Распахнув двери и влетев в комнату, он выждал некоторое время, чтобы все присутствующие успели его заметить, а затем занес над головой грабли и громко возгласил:

— Вот мой надежный меч, и им я сокрушу своих врагов и всякого, кто оскорбит ту, которую я люблю!

Потом, надвигаясь на негодяя, продолжавшего держать Мадам за руку, он сказал:

— Отпусти ее руку, негодяй, и защищайся!

Его восклицание, дикая жестикуляция, а потом и вызов настолько всех поразили, что на мгновение они застыли, как на каком-нибудь средневековом полотне, застигнутые живописцем за занятием, которое будущим поколениям может показаться в высшей степени таинственным.