«Почему?»

«Он ждет меня».

Только теперь Роман заметил на дне идеального кратера что-то похожее на средневекового рыцаря в черных латах. «Кто это»? – «Кто? Не знаю, что видишь ты».– «Там человек в латах».– «Я вижу другое. Каждый видит свое. Твой глаз все очеловечивает, чтобы увидеть и понять». Рыцарь тоже заметил прилет и поднял вверх свое круглое безглазое лицо, отлитое из сверкающей массы, и помахал рукой, словно приветствуя. В его руке сверкало круглое зеркальце с дырочкой посередине, такие бывают на лбу у врачей уха, горла, носа. Мария ответила таким же приветствием. В ее металлических пальцах было зажато точно такое же круглое зеркальце. Сначала Роман принял это веселое помахиванье рук за какой-то ритуал, тем более что от двух зеркалец по склонам воронки плясали солнечные зайчики. Они дробились, множились, пуская ответные лучи, пока все пространство не стало радужным от обилия изломанных отражений, которые не гасли и висели в пространстве подобно лазерным пучкам. Но внезапно сражение кончилось. Зеркальца поймали друг друга – луч в луч,– последовала беззвучная вспышка, которая озарила просторы тоннеля световой пощечиной, затем – мертвый шип змеи, и Мария и «рыцарь» превратились в угли, в два ромбических нароста на стенках идеальной воронки. Сначала они были раскалены, как поток рубинового стекла, и, остывая, на глазах превращались в черные, отполированные до блеска кристаллы. Роман не успел пережить гибель Марии, какая-то сила несла его по спирали вниз, до него долетел – невероятный здесь, в адской бездне времени,– гудок машины. Гудок и слабый солнечный свет шли с самого дна воронки, где мерещилось дрожащее цветовое пятно. Внезапно он обрел вес и упал в свет, в шум, в зеленую свежесть утра. Он стоял на коленях на склоне холма и, потрясенный, смотрел на панораму Бялограда вдали, на лесистые склоны, на холмистую линию горизонта, на легкие перистые облака, на желтое восходящее солнце, на декоративные руины солеварного завода, на рыжие камни невдалеке, на космы кустов жимолости в двух шагах. Глаз пьянел от подробностей… боже мой, как, оказывается, он любил жизнь… по пустому шоссе катила голубая «альфа-ромео» 75-го года. Это ее гудок – вязкий, теплый на слух – долетел в бездну. Зеленый луч указывал, что сейчас раннее утро рокового дня. Вскочив с колен – как сладко они ныли от впившихся корешков и земли,– Роман жадно поискал глазами остроугольные макушки международного лагеря «Сирена». Вот они! Три алых треугольника за кирпичной стеной в глубине пенно-зеленой рощицы. Там была его юность, а все, что осталось в прошлом – или будущем,– даже Мария, показалось ему таким далеким, чужим. Воспоминания о тысячелетнем молчании камня, о полете через спирали Хроноса, даже Мария – все испарялось из памяти со скоростью забытого сна.

Часы показывали 7 утра. До прилета Пришельца оставалось еще больше часа, времени предостаточно, ходу отсюда до теннисного корта – двадцать минут, и все же он припустил бегом вниз по травянистому склону. Голова кружилась от запахов земли, росистых кустов, звуки окатывали с ног до головы, прель оглушала. Чувства были обострены до предела, и не только возвращением, к ним примешивалась толика страха (умней было признаться себе в этом), ведь он был внутри сферы Аш, проклятое присутствие которой замечал только его уже натренированный глаз: небо отливало свинцом, металлические отсветы были заметны повсюду, стоило только всмотреться. Спустившись с холма, Роман миновал плешивое футбольное поле с единственными воротами без сетки, затем рысцой пробежал детскую площадку из конических пластмассовых горок. До сих пор навстречу не попалось ни одного человека: провинциальный городок еще спал. Когда он влетел в ореховую рощицу, до него донеслись из-за стены гортанные звуки побудки; от волнения Роман не смог бежать и перешел на шаг – там, во втором корпусе на третьем этаже, в четвертой палате, у окна, сейчас проснулся от звуков горна он сам, откинул одеяло, спустил ноги на пол (холодное прикосновение паркета), глянул в окно: сегодня чудесный денек, подскочил к вечному соне Мазиле и защемил толстый нос пальцами. Мазила захлопал глазами… Раздвоение было настолько явным, что Роман закрыл ладонью лицо, чтобы сдержать приступ тошноты и головокружение. Сознание раскачивалось между двумя телами, он мог сойти с ума. Страх потерять рассудок в двух шагах от цели заставил его идти вперед, идти мимо площадки для гольфа, мимо алебастровой раковины в стене, из которой струился веселый источник, ноги сами собой повернули за угол – тело искало лаз и нашло: Роман еле-еле протиснулся в дыру, прополз под каменной аркой и – уф – вышел на территорию лагеря, прямо к бассейну. Вдали краснели корпуса модернистского комплекса, оттуда доносился ребячий гомон, на плацу перед корпусами выстраивались первые цепочки на общую физзарядку.

– Чак-ки! – сказал он, наклоняясь над голубой водой, и к нему устремилось бутылконосое серое тело – дельфин. Чакки вынырнул из воды и плюхнулся обратно, глаза его смотрели укоризненными линзами: где же, братец, угощение?

Романа вновь закружило от перелива в детское сознание, он мчался через ступеньки лестницы на физзарядку в белой хлопчатобумажной майке «диско», в белоснежных шортах и адидасовских кроссовках (сразу после завтрака – дуэль на ракетках с Головастиком, задавакой Майклом), дельфин вновь тугой резинистой массой вылетел из воды и тихо ушел обратно в голубую толщу, как заправский прыгун с вышки, с минимумом брызг. Мария, где ты? Вчера на корте он ушиб колено, и оно здорово ныло сейчас, остановившись на лестнице, Батон разглядывал нежную клейкую коросту чуть ниже коленной чашечки, даже потрогал ее пальцем: больно.

Вернуться домой теперь невозможно. Но он и не думал об этом, он бежал вдоль корпуса изолятора, ботинки бухали по гравийной дорожке, затем нырнул в кусты персидской сирени к металлической сетке, которая ограждала туркомплекс от бялоградских задворков, пролез через рваную дырищу в ажурной ограде – здесь начинался пустырь, шлак, груды ржавого железа. Он обогнул справа старую заброшенную водокачку и выбежал, нет, вышел к заброшенному теннисному корту, где можно было играть сколько душе угодно. Он старался идти как бы нечаянно, по своим делам, чтобы не спугнуть ребят. Какой-то зевака вдали фотографировал свою собаку на деревянном буме. Все четверо уже были на месте: Пузо, поставив ногу на ржавый радиатор, шнуровал кеды, Головастик стягивал через голову рубашку, а он… он обматывал ручку финской ракетки свежей лентой лейкопластыря… глаза их встретились: волосы готовы были встать дыбом, Роман видел себя со стороны, тринадцатилетнего долговязого мальчишку с непослушной челкой, с юношескими прыщами на щеках, мальчишка смотрел на него равнодушно, чуть исподлобья и облизывал языком потрескавшиеся губы – была у него такая дурная привычка. Мазила выяснял на ломаном английском отношения с чужаком, это был Умник, который заявился на корт раньше и сейчас ни за что не хотел уходить. Ему тоже пришлась по вкусу заброшенность и тайна, мусор вокруг и беспорядок, который так мил мальчишескому сердцу. И главное, здесь не было взрослых. Чудак с собакой и прохожий в джинсовой кепке были не в счет. «Вали давай отсюда»,– наступал Мазила, слегка толкая Умника в грудь. «Ты что толкаешься? – кипятился тот, зло поглядывая по сторонам в поисках помощи.– Я раньше пришел, раньше. Это мое место».-

«А по ро не хо?» – давил на нерв Мазила. Из-за стычки с чужаком ребята не обратили особого внимания на взрослого человека, который зашел на корт. Зашел и вздрогнул: с противоположной стороны к металлической сетке подбегал страж. Батон легко узнал его издали, это был тот самый голубоглазый любитель виндсерфинга, спаситель на зиккурате, собеседник на Селенире, его вечный страж с зеркальцем на лбу. Скользнув сквозь ограду, словно ее и не было, он остановился на противоположной стороне корта. Оба напряженно смотрели друг на друга. По спине Романа пробежал холодок – он был абсолютно беззащитен, но страж медлил. Почему? Ребята насторожились.

Призрачная вспышка озарила местность. В воздухе побежали от пылающей точки радужные концентрические волны, волны от огненного камня, брошенного в земное небо. Солнечная капля стекла по небосводу и зависла прямо над головами мальчишек – небольшая яйцеобразная ракета с острым носом, скорее похожая на космическое шапито, чем на ракету. Сходство с шапито дополнял странный балкончик, торчавший из обшивки на манер старинного райка. Ракета остановилась на расстоянии двух метров от земли. Из хвостовой части вытянулась тонкая стальная ножка и уперлась в асфальт. Полет закончился, но радужные райские кольца не погасли, мерно пробегая по земле, по пыльным кустам, по лицам цветными пористыми полосами.

Мальчишки стояли, окаменев от изумления. Мазила – далее с открытым ртом. Только страж не обращал на ракету никакого внимания и продолжал сверлить глазами Батона, тяжело дыша и нервно дергая рукой цепочку на шее. «Оставь его!» – сказал невидимый голос. Или этот голос послышался?

С каким-то домашним сказочным скрипом распахнулась дверца в обшивке, и на балкончик вышел он – Пришелец. «Привет, папашка!» – истерично выкрикнул Умник в мертвой тишине чуда. Ему никто не ответил. Пришелец шагнул к балконным перильцам. Но куда подевался его тогдашний мятый чаплиновский котелок, рыжий парик циркового буффона, целлулоидный нос на резиночке, смешной алый шарик?.. Ничего клоунского не было в этом торжественном облике мага, в ниспадающей до пят блескучей черноатласной хламиде, в сахарного цвета колпаке звездочета, лицо которого было скрыто за бесстрастной золотой маской с глубокими прорезями для глаз и надменно сжатым лепным ртом. (Выходит, я попал не совсем в то прошлое, подумал Батон.) Пришелец простер над землей руку в золотой перчатке и сказал патетическим глухим голосом:

– Здравствуй, ученик, наконец-то ты здесь.

Этот голос и повелительный жест были обращены к нему, к Роману Толстову по прозвищу Батон, ставшему взрослым. И с балкона прямо к ногам спустилась узкая эскалаторная лесенка. Не колеблясь, Роман сделал шаг на ступеньку, которая мягко понесла его вверх на балкон, где уже никого не было, в черный проем отверстой двери; он еще успел оглянуться и увидать, что страж сзади бредет среди окоченевших скульптурок: Пузо, Мазила, Головастик, Умник… Батон и делает что-то ужасное с их лицами, превращая удивленные детские рожицы в неподвижные личины. «Стирает увиденное,– подумал Роман,– значит, Великих Мальчишек не будет». Движущаяся лестница несла его сквозь черную трубу, длина и глубина которой никак не соответствовали внешнему виду такого небольшого яйцеобразного предмета с хилым балкончиком. Ах! Труба кончилась, и человек вылетел под своды колоссального крестообразного пространства, которое он принял сначала за циклопический готический храм и который – как он понял позднее – был грандиозной мыслекопией Земли, пластической квинтэссенцией ее духа, титаническим слепком и образом человеческой мысли. От размаха и масштабов полого креста захватывало дух. Вверх, и вниз – насколько хватало силы человеческого взора – уходили бесконечные стены, то отполированные до блеска, то вдруг взбухающие циклопической лепниной из миллиона единиц – другого слова не нашлось – земной красоты, и человек сейчас летел в невесомости над мраморным океаном волн, водоворотов, взлетающих гребней, в которых глаз внезапно различал безглазые лица, торсы, античные статуи, руки, головы коней, тритонов, складки алебастровых одежд, рыб, и душа вздрагивала. В центре этого нечеловеческого храма – на перекрестье креста – висел голубой шар Земли, и Роман не мог понять, что это – объемная модель или сама планета? космический шар, увиденный с лунной высоты?