Шрифт:
Случай с Суонсоном напоминает ещё раз о нескольких широко распространённых представлениях, которые лежат в основе политики военного командования в отношении неприспособленных новобранцев. Первое — это представление о том, что военная служба хороша для всех,что дисциплина и власть — это именно то, что требуется всем юношам в наше время. Второе — это представление о том, что, применяя испытанные временем принципы обучения, из каждого молодого гражданина можно сделать солдата, если только последовательно придерживаться этих принципов. Третье представление заключается в том, что забота о психологическом благополучии солдата не входит в обязанности командования, а если солдат находится в состоянии душевной депрессии, то тем хуже для него.
Это последнее представление находит отражение в той роли, которая отводится в армии военным психиатрам. Их роль заключается не в том, чтобы обеспечить солдатам, находящимся в состоянии депрессии, необходимое лечение (не считая поверхностного применения транквиллизаторов и других лекарств), и не в том. как это часто делается в гражданских условиях, чтобы помочь больным сменить обстановку. Она, скорее, сводится к тому, чтобы показать неприспособленным новобранцам, что у них нет иной альтернативы, кроме как необходимость примириться со своей солдатской участью. Обычно в таких случаях встревоженным солдатам говорят, что у них нет ничего серьёзного и они должны только сосредоточиться на несении службы. Такой подход к «лечению» выражает признание права военного командования вершить судьбы молодых людей и убеждение в том, что источником беды отчаявшегося солдата является не военная служба с её требованиями, а его собственные недостатки, неспособность «приноровиться».
Иногда настойчивые утверждения психиатров о том, что военное командование право, что солдат сам виноват в том, что не может приспособиться, доходят до чудовищных крайностей. Военные тюрьмы переполнены заключёнными, которые просто не могут или не хотят приспособиться к требованиям военной службы. Условия в этих тюрьмах настолько угнетающи как в физическом, так и в психологическом отношении, что некоторые заключённые покушаются на самоубийство; доведённые до отчаяния, стремясь получить помощь, они перерезают вены, принимают яд или иным образом наносят себе вред. Лечение таких заключённых сводится к тому, что им делают перевязку или промывание желудка и опять бросают в тюрьму, на этот раз в одиночную камеру.
Именно так и случилось с несколькими заключёнными тюрьмы «Пресидио» в Сан-Франциско, которые впоследствии приняли участие в знаменитом теперь «мятеже». Один репортёр спросил майора Терри Чемберлена, бывшего тогда начальником психиатрического отделения в «Пресидио», как он оценивает такое обращение с заключёнными, покушавшимися на самоубийство. «Богатый опыт, накопленный в сухопутных войсках и других видах вооружённых сил, убедил нас в том, — разъяснил майор, —что людям лучше всего помогает лечение в той же обстановке, в которой они покушались на самоубийство». Другими словами, в интересах самого заключённого — вернуться в одиночную камеру тюрьмы; это преподаст ему жизненный урок: нужно всегда приспосабливаться к своему окружению, каким бы нетерпимым и ненормальным оно ни было [48] .
48
Тем не менее большинство военных психиатров считает себя контрабандистами милосердия в эту безжалостную среду. Но, помогая управлять солдатами, они часто придумывают любопытные оправдания своей роли. Многие утверждают, что, требуя от молодых людей приспособиться к военным условиям, они помогают им приспособиться в будущем к гражданской жизни. Один кадровый военный психиатр так сформулировал эту мысль: «В гражданских условиях людей, которые нарушают правила, наказывают. Если они воруют, их сажают в тюрьму. Так же поступают и в вооружённых силах. Солдат, совершающих самовольную отлучку, наказывают. Правила могут быть другие, но основная проблема не меняется». Когда этому психиатру возразили, что имеется существенная разница между самовольной отлучкой и кражей, точно так же как между отказом убивать (тоже военное престуцление) и убийством, и что надо учитывать среду, к которой людям предлагают приспособиться, психиатр ответил с понимающей улыбкой: «Да, это правда. Но это уже не психологическая проблема, а социальная». — Прим. авт.
Разумеется, большинство неприспособившихся к военной службе решает вопрос не путём самоубийства или покушения на самоубийство — гораздо более распространённым решением является и всегда было дезертирство. В 1823 году число дезертиров составило около четверти числа вступивших в армию за год; в 1826 году эта цифра составила более 50 процентов. В 1871 году дезертировала одна треть всего личного состава. Тогда все это касалось добровольцев.
В наше время процент самовольных отлучек не так высок, как сто лет назад. Однако он всё же достаточно высок, и это говорит о том, что значительное число молодых людей с большим трудом приспосабливается к армейским нормам поведения.
В 1969 году каждый пятый новобранец в течение первых месяцев службы уходил хотя бы раз в самовольную отлучку. Всего за этот год только в сухопутных войсках было 206 303 самовольных отлучки. Десятки тысяч было их и в других видах вооружённых сил. Некоторые из этих солдат намеренно старались уклониться от службы во Вьетнаме, но подавляющее большинство, около 90 процентов, по оценке командования сухопутных войск, составляли аполитичные юнцы, которым просто надоело быть не на своём месте.
Какие же люди не могут приспособиться к военной обстановке? Очевидно, нельзя дать однозначного ответа, и психологи, изучавшие этот вопрос, пришли к выводу, что невозможно точно предсказать, кто окажется неприспособленным, а следовательно, нет по-настоящему эффективного способа отсеивать их при наборе в вооружённые силы. Однако у неприспособленных людей все же есть какие-то общие черты. Значительное большинство составляют недоучившиеся в средних школах, и порядочный процент исходит из распавшихся семей. Часто это тупые, замкнутые типы. В гражданской жизни большинство из них много раз терпели неудачи. В военных условиях это повторяется.
Как ни странно, но юноши, которые не могут приспособиться к военной службе, имеют много общих черт с теми, кто становится впоследствии кадровыми военнослужащими, профессиональными солдатами, так хорошо приспосабливающимися к армии, что потом не хотят возвращаться к гражданской жизни. Среди них, как и среди неприспособленных, имеется несоразмерно большое количество лиц, недоучившихся в школе, равно как и юношей, у которых было безрадостное, часто беспорядочное детство. Многие из кадровых военнослужащих, как и многие неприспособленные, до поступления в армию были эмоционально неуравновешенными. В каждой группе имеется немало молодых людей, которые легко попадаются на удочку военной службы — хотят уйти из дому, стать настоящими мужчинами и отчаянно ищут «ещё один шанс в жизни». Водораздел начинается, когда они вступают в военную жизнь: авторитарная обстановка казармы, оказывается, одному помогает разрешить его проблемы, тогда как другой обнаруживает, что военная служба не разрешает, а только обостряет его противоречия.
Нетрудно установить источники бед неприспособленного солдата. Во-первых, ему трудно сохранять эмоциональную устойчивость в организации, где его третируют как бесполезное создание, потому что такое обращение подтверждает его худшие опасения относительно себя. Он рассчитывал, что в вооружённых силах позаботятся о его проблемах, но вместо этого сталкивается с бесстрастной организацией, которой на него наплевать, которой только и нужно, чтобы он играл роль негра и убийцы. Если он плохой ученик и медленно приспосабливается, он будет подвергаться унижению со стороны и солдат, и начальников.