— Ты не колдунья! — улыбнулся Женька. — Сколько раз говорить, что ты фея?!

— Это, смотря для кого. В отличие от тебя, на моей душе есть грех убийства. И убийства именно колдовского! — Лэино лицо омрачилось от воспоминания, и Женька не решился спрашивать принцессу, переведя разговор на другую тему:

— Слушай, у меня еще одна настоящая трагедия! Я не могу без рыдания смотреть на твое новое походное лицо! Ты не могла бы иногда становиться собой, ну хотя бы, когда мы будем оставаться одни?

— А ты уверен, что оно не настоящее? Я же ведьма! Может я, в самом деле, такая страшненькая, а до этого прикидывалась красавицей?

— Ой, не подумал! — скривился испуганно Женька, потом вдруг сообразил. — Нетушки!

Меня не проведешь! Я помню, как ты в астрал выходила! А когда в астрал выходишь, то принимаешь свой естественный вид. Так, что придется тебе оставаться прекрасной сказочной принцессой!

— Кстати, интересно — ты ведь почти неделю на планете. Как, сказочность не исчезла еще в ощущениях?

Женька уже привык, что на Сэйларе десятидневная неделя и десять месяцев по три недели каждый.

— Да ты что?! Сказочности только прибавляется! Все так необычно и интригующе! А твою сказочность вообще не могу описать. Ты дашь иногда тебя пальчиком трогать?

Честно признаюсь, у тебя такая шелковая шерстка, что мне уже во снах сниться, что я все пытаюсь тебя погладить, а ты убегаешь!

— Да ладно, гладь сколько угодно, держи руку! Лэя протянула Жене руку и вдруг опечалилась. Даже слезы заблестели в гостях.

— Ой, извини, если чем обидел! — принял ее грусть на свой счет Женька.

— Да нет! Это ты прости, просто я еще дите, наверно… Вспомнила папу с мамой, они так меня по голове гладили! — сказала Лэя, закрыв глаза и грустно улыбаясь.

— Если бы ты знал, как мне их не хватает здесь!

Женька, ничего не говоря, пересел к опечалившейся девушке и стал тихонько гладить ее шелковые волосы. Она, не сопротивляясь, и даже, тихонько хлюпнув носом, прислонилась к его плечу.

— Бедная девочка, сколько же на тебя горя свалилось? Можно, я тебе буду немного, как родитель, ну, или хотя бы, как дядя? — Женька на самом деле не мог разобраться в своих чувствах, ему было до боли жаль одинокую принцессу и, действительно, ему казалось, что он испытывал к ней какие-то почти родительские чувства. Но он не переставал восхищаться ее красотой, и чувствовал, что в этом теле ему все труднее относиться к ней, как к инопланетянке. Он с ужасом и недовольством заметил, что тело Зара начало реагировать на близость красавицы, как тому и было положено природой. Усилием воли он задавил эти животные происки его лохматой шкуры. Он чувствовал, что такой реакцией тела он оскорбляет ее, почти детское доверие к нему. "Однако физиология у нас и действительно близкая!" — ехидно отметили про себя его тараканы, вечно копошащиеся на задворках сознания.

Непонятно сколько они так просидели в надвигающихся сумерках, когда внизу послышался хлопок входной двери, потом по лестнице протопотали чьи-то ноги и Женька почувствовал толчок под локоть. Под его рукой оказалась лохматая плюшевая голова Хлюпа.

— Все ее гладишь, а меня забыл? — тихонько проворчал малыш.

Женька с радостью обнял Хлюпа и прижал к себе, так и оставшись с двумя инопланетными детьми подмышками. Это был первый раз, когда Хлюп попросил у Женьки ласки. Лэя удивленно и радостно выглядывала из-за плеча Жени. Она понимала, что происходит что-то невероятное. Никогда Хлюп не ластился ни к кому, кроме Лэи. На ее глазах лонк чуть не впервые за всю историю сам искал ласки у кого-то еще, кроме своего хозяина. А может, Хлюп тоже чувствовал в Заре инопланетного ангела и интуитивно тянулся к его мудрой доброте? Так же, как тянулась она.

Женька мечтательно улыбался: "Да! Только ради одного такого момента стоило лететь на другой конец галактики!"

Они выезжали рано утром. Позади остался дом, стоявший на берегу небольшого озера, укрытого в почти недоступной горной долине. Дом, ставший уже родным для Лэи и покоривший своим уютом Женю. Путники остановились на мгновение, оглядывая на прощание деревянное здание с несколькими постройками во дворе. Но долго переживать им не давала дорога, ведущая на восход солнца, собирающегося вот-вот выглянуть из-за ближайшей горы. Илаир, ведущий караван на своем большом черно-буром коне, обстоятельно указывал ориентировки движения, понимая, что молодым путникам придется возвращаться самим. Это оказалось не так уж сложно: вокруг были горы, и надо было всего лишь правильно взять основное направление. Больший отрезок пути шел вдоль горного ручья. Только ближе к Большим прудам — деревеньке, по соседству с которой жили раньше Лэя и Илаир, лесные тропы становились запутаннее, а контуры дальних гор неопределеннее. Но здесь уже Лэя начала узнавать окрестности.

Так они и передвигались, ровным темпом, не давая лошадям уставать и делая регулярные привалы, пока не поравнялись с деревней. Село они, на всякий случай, обходили стороной. Наученная горьким опытом, Лэя почти все время «прощупывала» окрестности на присутствие подобных ей: монахов-нюхачей. Было бы, конечно, наивно думать, что инквизиция и королевская охранка оставят пропажу принцессы без внимания.

Это случилось, когда они уже проехали стороной любимый пруд Лэи. Ее кобыла, шедшая второй в караване, вдруг остановилась. Лэя, замерев, натянула поводья и оставалась сидеть без движенья и закрыв глаза. Вдруг она сказала напряженным голосом:

— Он здесь, в деревне!

— Кто?! — будучи не очень в курсе последних событий Лэиной жизни, спросил Женька.

— Нюхач!

— Опять эти монахи! — сказал Илаир, расстроено прикрякнув.

— Они оставили его в деревне, на случай, если я вернусь! — объяснила Лэя. — Он слабенький. Я еле его слышу. Но я сама гораздо сильнее «свечусь», так что и он может меня почувствовать. Попробую больше не «прислушиваться», чтобы не фонить.

Надо срочно выдвигаться, пока он не учуял! — крикнул Илаир и пришпорил коня.