Но как, как? Из тюрьмы трибунала сбежать невозможно. Тем более – после вчерашних событий. Из атрибутов заместителя трибунала у него оставалась только печать: посланника Ватикана даже Люпус обыскивать не осмелился. Но чем она может помочь человеку, лишённому власти?

Вениамин встал, наощупь нашёл дверной проём и, выйдя в коридор, принялся медленно бродить в подвальной слепой темноте.

Утомившись, он так же, вытянув руку, нашёл раскрытую дверь – но порога не переступил. Его остановил тихий стон, долетевший до него из соседней камеры. В этом стоне было столько тоски и отчаяния, что Вениамин непроизвольно шагнул в его сторону.

– Кто ты? – спросил он замолчавшую темноту. – И отчего стонешь?

– Я – Йорге, башмачник, – ответил ему слабый голос.

– Отчего стонешь? – повторил вопрос подошедший к решётке аббат. – У тебя болит что-нибудь?

– У меня болит сердце, – ответил невидимый узник. – Дома остались жена и двое детей! А я отсюда, кажется, не выйду уже никогда…

И Вениамин снова услышал горестный стон.

– И конечно же, ты не виновен? – утвердительно спросил аббат с состраданием в голосе.

– Перед Богом – нет. А вот перед инквизицией – да.

– Йорге? – вдруг задумался о чём-то аббат. – Башмачник?

Он торопливо присел у решётки и стал торопливо, вполголоса рассказывать о себе. К утру у них уже был готов дерзкий, отчаянный план.

Рассчитан он был примерно на месяц. К этому сроку заговорщики предполагали выточить известковый шов вокруг крупного камня в общей стене их камер, и вынуть этот камень, и сделать проход. К этому же сроку у Вениамина должна была отрасти борода: для этого он перестал бриться.

Пользуясь тем, что в пределах трибунала он был свободен, Вениамин иногда заходил, низко закрыв лицо капюшоном, в некоторые помещения. Он добыл два очень ценных предмета – наручные обручи от кандалов. Разогнув обручи в пластины, они получили довольно удобный инструмент, и теперь каждую ночь они царапали старый межкаменный шов, – Вениамин в своей камере, Йорге – в своей.

У стражников, приносящих еду, аббат неизменно спрашивал – не прибыл ли гонец из Ватикана. Спрашивал нарочито хриплым, будто бы от пребывания в сырой камере, голосом. Ему отвечали «нет», «нет», и он каждый раз разочарованно покачивал скрывающим лицо капюшоном.

Прошёл месяц, и всё было готово к решительному шагу. Не выпадало главного: Иероним Люпус никуда не отлучался из трибунала, а его присутствие ставило под угрозу такой надёжный, такой затейливый план. Минуло сорок дней, и ещё дальше потянулось тревожное время. Тревожное от того, что в каждый миг могла прийти булла из Ватикана, и тогда судьба Вениамина могла стать печальной.

Аббат не знал, что своим демонстративным сидением в камере он спас себе жизнь: трое посланцев Вадара, приготовив яд, незаметно, но с неумолимым упорством искали встречи с ним. Но никто не мог придумать предлога – как войти в негласно охраняемую тюрьму. Ведь, если бы даже им удалось проникнуть к аббату и умертвить его – на них тотчас пало бы подозрение. Да и Люпус, сдерживая злобу и ненависть, не подталкивал события в желаемом направлении: шум случился значительный, и внезапную смерть аббата в такой ситуации Ватикан не оставил бы без пристального рассмотрения. Он понимал, что без послания Рима ничего предпринять невозможно. Если слухи о крайнем благорасположении Папы к этому выскочке-богослову верны, то его, скорее всего, вызовут в Ватикан, и уже там станут разбирать причины и последствия его бунта. Если аббат умрёт здесь, в Массаре – это одно. Но вот ежели по дороге в Рим – о, это совсем, совсем другое. Набраться терпения – и ждать.

Ждал с угрюмым нетерпением Сальвадоре Вадар, который остановился в одном из аббатств неподалёку от Массара – ему нужно было, чтобы смерть заместителя инквизиторского трибунала произошла не при нём, – ждал горячо желаемой весточки о несчастье, доводя своим страшным присутствием обитателей аббатства до обмороков.

Ждали терпеливо и Солейль и Йорге – и дождались. Иероним на несколько дней отбыл в провинцию.

На столике в камере Йорге было довольно бумаги, были и чернила и перья: ведь он сидел здесь для того, чтобы вспомнить сообщников и составить списки из имён. И, едва лишь Люпус покинул Массар, Вениамин пролез сквозь дыру в стене к Йорге и, стараясь подражать почерку Иеронима, написал распоряжение для внутренней службы трибунала. Пригодилась-таки утаённая при аресте печать! Выправив по всей форме бумагу, он незаметно подложил её в ящик для ежедневных распоряжений. Утром дежуривший на исполнении наказаний Гуфий, развернув её, прочёл и, без тени удивления, не сомневаясь в подлинности приказа, вызвал к себе сонного палача.

– Найди хранителя ключей, – сказал он палачу, – выволоки из камеры башмачника Йорге, отмерь ему десять ударов плетью, отдай вот эту паломническую подорожную и выведи за ворота.

Это было утром. А за ночь перед этим, вечером, при скупом свете принесённой аббатом свечи, двое узников совершили последние приготовления. Йорге сбрили бороду и обстригли волосы, а Вениамин наоборот – набрал копоти и известковой крошки и густо натёр этой смесью свою отросшую бороду, и так же умастил волосы на голове. Потом они поменялись одеждой. Вениамин отдал башмачнику чёрный шёлковый балахон, а сам натянул его сырое, издающее пронзительный запах давно не мытого тела тряпьё. И, разумеется, занял его место.

Ночью они не спали. На протяжении нескольких часов аббат учил башмачника произносить несколько очень важных фраз. Они ждали.

Но палач, сознавая ничтожность полученного указания, выполнять его не спешил. Лишь выспавшись (ах, эти ночные допросы – они так утомительны), он, гремя ключами, спустился в подвал и открыл дверь в камеру Йорге.

– Пошли, башмачник, – сказал он. – Тебя отпускают на покаяние.

Вениамин, не поднимая густо намазанного копотью заросшего грязной щетиной лица, ковыляя, вышел за ним. Пройдя из подвала-тюрьмы в подвал для допросов, он по знаку палача сбросил куртку башмачника и подставил худую, серую от сажи спину под длинную плеть.