— Можно, я приведу к вам одного человека?

— Чтобы подтвердить, что я не мираж?

— Она хорошая.

— Нет.

— Она умная.

— Мне никто не нужен.

— Она сообразит, как вам помочь.

— Ха.

Он смеялся не улыбаясь.

Уже не знаю почему, но меня снова пробрала дрожь.

Он чмокнул и глубоко, со свистом, вздохнул.

— Но я же не знаю, что делать. — Я снова принялся за уговоры. — Эту развалюху; того и гляди, снесут. Вы больны этим поганым артритом. Ничего толком не едите. Я просыпаюсь ночыо и думаю о вас, а у меня есть дела поважнее. Сестренка-то больна. Мы, конечно, надеемся, что она не умрет. Но она может и умереть. Правда.

Он забарабанил пальцами об пол. Пощупал разбросанные везде шарики из костей и меха.

— Мина хорошая. Она никому не расскажет. Она умная. И сможет помочь.

Он замотал головой.

— Чертовы дети.

— Ее зовут Мина, — повторил я.

— Веди. Хоть всю улицу. Хоть весь город.

— Только Мину. Мы придем вместе.

— Дети…

— Как вас представить?

— Что?

— Как вас зовут? У вас есть имя?

— Никто. Мистер Никто. Мистер Кости и мистер Устал. И мистер Артр Ит. А теперь выметайся и оставь меня в покое.

— Как скажете.

Я стал пробираться к двери. Но вдрут остановился.

— Подумайте, пожалуйста, о нашей малышке.

— Что?

— Пожалуйста! Ведь она в больнице. Думайте о ней. Вдруг от этого станет лучше?

Он причмокнул.

— Пожалуйста, — заклинал я.

— Хорошо, — проговорил он. — Подумаю.

Снаружи уже занимался день. Дрозд вовсю распевал на крыше гаража. Все небо было в серо-розово-голубых разводах. Я стряхнул с себя паутину и дохлых мух. Уже на тропинке к дому я услышал уханье совы.

Совы летали низко над садами, тихо и мерно взмахивая крыльями. Я сложил ладони у губ и дунул сквозь щель меж больших пальцев.

А потом на верхнем этаже Мининого дома я различил бледное лицо. И снова поднес ладони к губам.

— Уху. Ух-ух-ух, — донеслось в ответ.

В обед я пришел к ее калитке. Она сидела на лужайке, на расстеленном под деревом одеяле. Вокруг валялись книжки, альбомы, карандаши и краски. В школу я в этот день снова не ходил. И все утро расчищал сад. Папа ремонтировал гостиную: красил потолок, обдирал клочья обоев, готовясь клеить новые.

— А, человек-загадка, — сказала Мина. — Привет-привет.

Книжка у нее на коленях была открыта на изображении птичьего скелета. Она аккуратно перерисовывала картинку в альбом.

— Естествознание учишь? — спросил я.

Она засмеялась.

— Видишь, что из тебя делает школа? Я просто рисую, раскрашиваю, читаю и смотрю на вес вокруг. И чувствую на коже луч солнца и дуновение ветра. Слушаю пение дроздов. Я открыта миру! Ох уж эта ваша школа!

Она взяла в руки томик стихов.

— Слушай.

Она выпрямилась, откашлялась и открыла книгу.

Она захлопнула книгу.

— Это тоже Блейк. Ты хоть знаешь, кто такой Уильям Блейк?

— Нет.

— Он писал картины и стихи. Ходил почти всегда без одежды. И видел ангелов в собственном саду.

Она поманила меня пальцем. Я перелез через низенькую ограду и сел на одеяло рядом с ней.

— Тише, — приказала она. — Замри. Слушай.

— Что слушать-то?

— Просто слушай.

Я прислушался. На Вороньей улице и дальше, к юроду, шумели машины. Еще пели птицы. И ветерок колыхал листву. А потом я услышал собственное дыхание.

— Ну, что ты слышишь?

Я честно ответил.

— Слушай лучше, — велела она. — Глубже. Ты должен услышать тонюсенький, нежный звук.

Я закрыл глаза и вслушался.

— Какой он, этот звук?

— Он над тобой, внутри дерева.

— Как это «внутри»?

— Майкл, ни о чем не спрашивай. Слушай.

Я попытался сосредоточиться на дереве, на ветвях и листьях, на маленьких побегах, которые так и лезли из толстых веток. И услышал, как они шепчутся на ветру.

— Звук идет из гнезда, — шепнула Мина. — Слушай.