«Прибывая в Вест-Индию с намерением обосноваться там на какое-то время, европеец считал необходимым обзавестись домо­правительницей или любовницей, — писал в XVIII в. один наблю­датель. — Ему было из чего выбирать: чернокожие, желтокожие, мулатки, метиски, каждая из которых обходилась в 100-150 стерлин­гов… Если в смешанном союзе рождались дети, то они становились свободными, и многие из них при наличии у отца средств в возрасте трех-четырех лет отсылались на учебу в Англию».

Вот в таком мире и появился на свет мой прадедушка Джон Форд. От корабля с невольниками его отделяло всего одно поколе­ние, он жил в стране, для которой лучше всего подойдет название «африканская исправительная колония», и при этом был свободным человеком, имеющим все возможности для получения образования. Он женился на женщине, в которой соединилась кровь европейцев и араваков, местного индейского племени. У них родилось семеро детей.

«Эти люди — цветные — обладали высоким статусом, — го­ворит ямайский социолог Орландо Паттерсон. — К 1826 г. они пользовались всеми гражданскими свободами. По большому счету гражданские свободы они получили одновременно с ямайскими ев­реями. Они могли голосовать. Имели право делать все то, что де­лали белые жители, — и все это в рамках общества, остававшегося рабовладельческим.

Большинство из них стремились стать ремесленниками. Не за­бывайте, что ямайские сахарные плантации разительно отличаются от хлопковых плантаций американского юга. Хлопок преимуще­ственно сельскохозяйственная культура. Урожай собирается на поле, а перерабатывается где-нибудь в Ланкашире или на севере страны. Сахар — культура агропромышленная. Завод должен находиться прямо рядом с полем, поскольку сахар начинает терять сахарозу буквально через несколько часов после сбора. Хочешь не хочешь, а сахарный завод нужно строить рядом, и для него требуются ра­ботники. Бочкари, столяры, истопники — зачастую на эти работы нанимались именно цветные жители». В отличие от хлопковой, сахарная промышленность нуждалась в целом классе квалифици­рованных ремесленников, и цветные заполнили эту нишу.

Кроме того, английская элита интересовалась лишь собствен­ными плантациями, извлечением прибыли и возвращением домой, в Великобританию. У англичан не было ни малейшего желания оставаться в стране, которую они считали враждебной. Они не со­бирались строить там новое общество. И эта миссия — со всеми заключенными в ней возможностями — также была возложена на цветное население.

«К 1850 г. мэром Кингстона [столицы Ямайки] стал цветной,— продолжает Паттерсон. — Как и основателем Daily Gleaner [главной газеты страны]. Эти цветные с самого начала поднимались на самые вершины своих профессий. Белые занимались бизнесом или управ­ляли плантациями. А цветные становились врачами, адвокатами, директорами школ. Епископом Кингстона был мужчина с корич­невой кожей. Они, не являясь экономической элитой, представляли собой элиту культурную».

Ниже представлена разбивка по двум категориям ямайских про­фессионалов — адвокатов и членов парламента — на 1950-е гг. Раз­бивка производилась но оттенку кожи. «Белые и светлые» относится к людям либо совершенно белым, либо — что более вероятно — имеющим черные корни, уже не столь очевидные. «Оливковый» — на тон, а «светло-коричневый» — еще на тон темнее (хотя разница между этими двумя оттенками заметна, как правило, только ямай­цам). При этом надо помнить о том, что в 1950-е гг. чернокожие составляли до 80% всего населения Ямайки, соотносясь с цветным населением в пропорции пять к одному.

Этническая группа

Адвокаты,%

Члены парламента, %

Китайцы

3,1

Жители Ост-Индии

—

Евреи

7,1

Сирийцы

—

Белые и светлые

38,8

10

Оливковые

10,2

13

Светло-коричневые

17,3

19

Темно-коричневые

10,2

39

Черные

5,1

10

Неизвестные

8,2

Только посмотрите, какое преимущество давала цветному на­селению примесь белого цвета и наличие предков, которые работали не на полях, а в домах, которые в 1826 г. получили гражданские свободы, которые ценились, а не порабощались и которые добива­лись высот в значимых профессиях вместо того, чтобы быть при­вязанными к полям сахарного тростника. И все это существенно облегчило жизнь их потомкам два-три поколения спустя.

Честолюбивые планы Дейзи Форд в отношении дочерей не воз­никли из ниоткуда. Она приняла наследство в виде привилегий. Ее старший брат Руфус, с которым она жила в детстве, был учителем и образованным человеком. Второй брат, Карлос, отправился на Кубу, а по возвращении на Ямайку открыл швейную фабрику. Ее отец, Чарльз Форд, занимался оптовой торговлей сельскохозяй­ственными продуктами, а мать, Энн, принадлежала к Пауэллам, еще одной образованной цветной семье, быстро поднимавшейся по социальной лестнице. К тем же Пауэллам принадлежал и Колин Пауэлл, появившийся на свет два поколения спустя. Дядя Генри владел недвижимостью. Дедушка Джон — сын Уильяма и его аф­риканской любовницы — принял сан священника. Не меньше трех членов обширного клана Фордов получили стипендию Родса. Если моя мать была обязана своим успехом У. Макмиллану, забастовщи­кам 1937 г., мистеру Чансу и своей матери Дейзи Нейшн, то сама Дейзи Нейшн своей целеустремленностью и дальновидностью была обязана Руфусу, Карлосу, Энн, Чарльзу и Джону.

4

Моя бабушка была выдающейся женщиной. Но не следует забывать, что начало уверенному восхождению семьи Форд положил амораль­ный поступок: Уильям Форд увидел мою прапрапрапрабабушку на рынке рабов в Аллигатор-Понде, захотел ее и купил.

Рабов, которым повезло меньше, ждала короткая и невыносимая жизнь. Ямайские плантаторы полагали, что разумнее всего извле­кать из живой собственности максимальную прибыль, пока эта соб­ственность еще молода. Они заставляли рабов работать до тех пор, пока они не умирали или не переставали приносить пользу, а потом покупали на рынке новую партию. Они не мучились философским противоречием, воспитывая детей, зачатых с рабыней, и при этом относясь к рабам как к собственности. Уильям Фислвуд, плантатор, фиксировавший на бумаге все свои сексуальные подвиги, всю жизнь прожил с рабыней по имени Фибба, которую — по многочисленным отзывам — обожал и которая родила ему сына. Но с «полевыми» ра­бами он обращался невероятно жестоко. Беглых рабов он особенно любил наказывать с помощью так называемого «лекарства Дерби». Беглеца избивали, а затем втирали ему в раны соль, сок лайма и перец. Или одного раба заставляли испражняться в рот другому, которому затем вставляли в рот кляп на четыре-пять часов.