Алекс на минуту задумывается, а потом отвечает:

— У меня какие-то пупырышки под мышками от дезодо­ранта.

— Правда? От нового дезодоранта?

— Да.

— Скажи об этом доктору.

Мать Алекса, пишет Ларо, знакомит сына с его правом вы­сказываться самостоятельно, несмотря на присутствие в комнате более взрослого и авторитетного человека. Они заходят к доктору, добродушному мужчине 40 с небольшим лет. Он сообщает Алексу, что его рост находится на 95-м процентиле. Алекс тут же пере­спрашивает:

— Мой рост находится на чем?

— Это значит, что ты выше, чем девяносто пять из ста молодых людей десяти лет от роду, — объясняет доктор.

Мне еще нет десяти.

Ну, тебя уже заносят в категорию десятилетних. Тебе девять лет и десять месяцев. Возраст обычно округляют в ближай­шую сторону.

Для Ларо это показательный момент. «Прерывание авторитет­ного человека является проявлением осознания правомочности», — пишет она.

Родители закрывают глаза на то, что ребенок перебивает взрос­лого. Подобная «невоспитанность» компенсируется в их глазах тем, что у ребенка развивается чувство собственной значимости, он осо­знает свое право озвучивать собственные мысли и идеи. Это также характерно для стратегии воспитания в семьях среднего класса. Не­брежность, с которой Алекс поправил доктора («Мне еще нет де­сяти»), — еще одно доказательство того, с какой легкостью ребенок усваивает свои права. Последний сигнал поступает в форме четкого указания, которое Алекс даст доктору, услышав, как тот по телефону консультирует родителей мальчика, поранившего глаз. «Не трогайте мои глаза!» — командует Алекс, полушутя-полусерьезно.

Врач поворачивается к Алексу:

— А сейчас самый важный вопрос. Хочешь что-нибудь спро­сить, прежде чем мы начнем обследование?

— М-м-м… У меня появились какие-то пупырышки, вот здесь (показывает на подмышки).

— Под мышками?

— Ага.

— Хорошо, я взгляну на них, когда буду проводить осмотр. Посмотрю, что это такое и что можно сделать. Они болят или чешутся?

— Нет, просто появились.

— Хорошо, я посмотрю на эти пупырышки.

Каким бы бесхитростным ни был этот диалог, он кардинально отличается от манеры общения, свойственной детям из другого со­циального слоя. Те ведут себя тихо и смиренно, отводят глаза в сторону. Алекс контролирует ситуацию. «Помня о вопросе, кото­рый он подготовил заранее, он добился полного внимания доктора и сосредоточил его на той теме, которую выбрал сам, — пишет Ларо. — Таким образом, ему удалось сместить баланс власти в свою сторону. Смещение прошло гладко. Алекс привык к уважительному отношению к себе. Его считают особенным мальчиком, заслуживаю­щим внимания и интереса взрослых. Это ключевые характерна ики стратегии совместного развития. Во время беседы с врачом Алекс не рисовался, а вел себя так же, как с родителями, — с одинаковой легкостью рассуждал, спорил, шутил».

Очень важно понять, как происходит овладение этим умением. Оно не передается по наследству. Алекс Уильяме не унаследовал уме­ние общаться со взрослыми авторитетными людьми от родителей и бабушек с дедушками. Оно также не зависит от расы. Как выясняется, Алекс Уильяме черный, а Кэти Бриндл белая. Это умение есть куль­турное преимущество. Алекс обладает им потому, что его родители — как и другие образованные родители — обучали его этому умению в детстве, прививали, культивировали, поощряли и объясняли правила игры вплоть до небольшой репетиции в машине по дороге к врачу.

Когда мы говорим о классовом преимуществе, пишет Ларо, именно это мы и хотим сказать. Алексу Уильямсу повезло больше, чем Кэти Бриндл, не только потому, что он происходит из более бога­той семьи и учится в лучшей школе, но — и это гораздо важнее всего остального — потому, что осознание правомочности, которое ему привили, необходимо для достижения успеха в современном мире

4

Именно это преимущество отличало Оппенгеймера от Криса Лангана. Сын художницы и преуспевающего предпринимателя, он рос в одном из самых богатых кварталов Манхэттена. По выходным семья Оп-пенгеймеров обычно выезжала на природу — в «паккарде», которым управлял их личный шофер. Летом мальчик отправлялся в Европу на­вестить дедушку. Он посещал Школу этической культуры на Сентрал-парк-уэст, самую прогрессивную школу в стране, где, по описанию биографов, ученикам «прививалась уверенность в том, что им суждено изменить мир». Когда учительница по математике поняла, что Роберту скучно, она предложила ему заниматься самостоятельно.

В детстве Оппенгеймер увлекся коллекционированием кам­ней. В 12 лет он написал письмо местным геологам о формациях, увиденных им в Центральном парке, и потряс их настолько, что те пригласили его прочесть лекцию в нью-йоркском минералоги­ческом клубе. Как пишут Шервин и Берд, отношение родителей Оппенгеймера к увлечениям сына являло собой образец стратегии совместного развития:

«Боясь выступать перед взрослой аудиторией, Роберт по­просил отца объяснить участникам клуба, что они пригла­сили двенадцатилетнего ребенка. Потрясенный до глубины души, Джулиус, однако, убедил сына не отказываться от такой чести. В назначенный день Роберт появился в клубе вместе с родителями, которые гордо представили его как своего сына, Роберта Оппенгеймера. Изумленные геологи и любители-коллекционеры разразились хохотом, когда тот вскарабкался на деревянную коробку, которую поставили на трибуну, чтобы публика видела не только черные вихры, торчащие из-за кафедры. Робея и смущаясь, Роберт тем не менее зачитал подготовленный доклад, за что был возна­гражден бурными аплодисментами».

Разве можно удивляться тому, что Оппенгеймер так умело раз­решал все сложные ситуации? Если твой отец пробил себе путь к вершинам бизнеса, ты имеешь возможность воочию наблюдать, как выходят из кризисных ситуаций. Если ты учился в Школе этиче­ской культуры, вряд ли тебя испугают кембриджские профессора, заседающие на судебном разбирательстве. Если ты изучал физику в Гарварде, то знаешь, как построить разговор с генералом, изучав­шим инженерное дело в MIT.

А на долю Криса Лангана выпал лишь убогий Бозман да дом, где всем заправлял злобный пьяный отчим. «Джек Ланган всех нас к этому приучил — отвергать авторитеты», — признавался Марк, Вот какой урок вынес из детства Крис: быть независимым и никому не доверять. По пути к врачу родители никогда не учили его зада­вать вопросы, спорить и вести диалог со взрослыми авторитетными людьми. Он не узнал, что такое правомочность. Зато научился во всем видеть подвох, держать дистанцию и быть всегда настороже. Эта на первый взгляд мелочь стала непреодолимым препятствием на его пути к освоению мира за пределами Бозмана.

«Я тоже не мог добиться никакой финансовой помощи, — про­должает рассказывать Марк. — Мы ровным счетом ничего, даже меньше, чем ничего, не знали обо всех этих процедурах: подаче заявлений, заполнении форм, чековых книжках. Мы были так да­леки от этого».

«Если бы Крис родился в богатой семье, был бы, скажем, сыном доктора со связями в нужных местах, гарантирую, он стал бы одним из тех, о ком пишут газеты, тех, кто в семнадцать лет получает степень доктора философии, — говорит его брат Джефф. — У нас у всех были бы дипломы по медицине. Все это определяет среда, в которой ты жи­вешь. Дело в том, что Крису все время было скучно сидеть и слушать учителей. Если бы кто-то заметил его интеллект и если бы его родители ценили образование, они бы уж постарались, чтобы он не скучал».