– Чистую пыльцу, надо полагать, – буркнул Люций. – Нет, мэм, ничего, это я так.

– За неимением пыльцы сойдет и сахар, спасибо. Лучше тростниковый. Придется также признать, что я привыкла к некоторому уровню адреналина в крови. Однако в последнее время адреналина стало слишком уж много, он вредно действует на печень и как следствие – на цвет лица. А цвет лица, это… – она зевает в ладошку, -…важно! Если бы мне удалось изменить образ жизни на более размеренный, в рамках, так сказать, закона – и без существенных потерь в бюджете! – я бы считала, что моя жизнь изменилась в лучшую сторону.

– То есть вы хотите сказать, – уточняю я, – будто желаете прийти с повинной в обмен на некоторые гарантии?

– У вас грубые формулировки, Реннарт. Вот за что я не люблю юстицию. Одно лишь останавливает меня – страх угодить в лапы тех, кто использует меня в собственных интересах. Моих родителей, знаете ли, даже убили из-за меня… Я их почти не помню.

С улыбочкой она это выдает, как «нате», и сразу меняет тему, а у меня в памяти остается призрак камфарного дерева и звонкий детский голосок: «Ой, какое большооооое!».

– Я очень устала. Не могли бы вы устроить меня где-нибудь на ночь?

– Эээ… – я понимаю, что понятия не имею о джинни. – Как бы вы хотели устроиться, мэм?

– Обычно я сплю в благоустроенной масляной лампе.

Упс. Я на сто процентов уверен, что масляная лампа – это не тот предмет, что найдется в обиходе у Дерека с Мардж. Единственное, что отдаленно ее напоминает, это… – оглядываюсь, -…заварочный чайник!

– Вы с ума сошли? Простите, Реннарт. Это же заварка! Вы представляете, что она сделает с моим лицом?! Нет, нет и нет!

Мы все ненадолго погружаемся в тяжелые раздумья.

– Сахарница, – осеняет Кароль, – подойдет?

Джинни вздыхает.

– Ладно, сахарница – куда ни шло.

Высыпаем сахар в миску, ополаскиваем сахарницу кипятком.

– Вот это, – указывает пальцем джинни, – сойдет для постели.

«Это» – подувядшая роза в пивной бутылке вместо вазы. Дерек притащил ее в дом еще до того, как Мардж увезли в больницу, а теперь она уже опустила головку и лепестки роняет. Кароль аккуратно снимает лепестки и выстилает ими сахарницу. Джинни садится на край и аккуратно втягивается вовнутрь вместе со всеми бесчисленными оборками. Задвигает крышку изнутри, но неплотно. В отличие от лампы – ну или, скажем, чайника! – у сахарницы нет носика. Это ж роза, да на горячие влажные стенки!

Баня, спальня и наркосалон!

На этом мы покидаем кухню. Дети садятся рядышком на диван и держатся за руки. Я достаю из нагрудного кармана специально припасенный пакетик, рву его. Над журнальным столиком загорается шарик ровного голубого цвета с искорками. Заклинание Благополучного Исхода. Работает, только если рядом кто-то не смыкает глаз, и чем больше народу бодрствует, тем лучше. В дни экзаменов этакую штуку не сыскать, но я заранее запасся. Можно сказать, злоупотребил служебным положением.

– Раз уж все равно сидим, давайте сидеть с пользой.

Под самое утро, в брезжащих голубых сумерках вернулся Рохля, очумевший и еще более небритый, чем обычно. Дети спали, свернувшись в разных углах дивана двумя отдельными и очень целомудренными клубками.

– Ну? – спросил я на пороге.

Он кивнул – дескать, все получилось.

– Дочка. Здоровенькая.

У него едва ворочался язык, словно его вязкие гласные облепили, а согласные с усилием проталкивались в исцарапанную глотку.

– У Мардж тоже все хорошо.

Я посторонился, пропуская его в квартиру, в кухню.

– Имя думали уже?

– Ага. Мардж предупредила… в общем, если бы что пошло не так… ну ты помнишь, была вероятность… чтобы назвали Соланж. Соланж и будет.

Солнечное имя. Все в порядке с любовью, если такое имя.

– Тебе ее показали?

– Ну… – он сделал неопределенный жест, – издали, через стекло. Сказали, что рыжая.

И не сдержался – фыркнул.

– Как насчет врожденных магий?

– Да непонятно пока. Вроде бы ничего заметного сразу не проявилось, в карточку ничего не записали.

– Наблюдаться все равно надо. Наследственность же, сам знаешь, какая.

– Угу, – Рохля плюхнулся за стол в тот угол, где вчера сидела Кароль, и подпер кулаками взлохмаченную голову.

– Кофе?

Снова «угу».

– Что тут за бивуак?

– Ах да! Тут у нас разрешилось одно дело… сахарницу не трогай!…

Дерек опасливо отдернул руку.

– Причем разрешилось оно таким образом, что я не знаю, как теперь дальше быть, если по совести.