Кудасов с поручиком переглянулись. Поручик пожал плечами.

— Хорошо, у вас четверть часа, — сказал Кудасов и перешел на несколько виноватый тон, — и вот еще что. Имеется просьба от вашей знакомой Аксиньи Толстой-Олсуфьевой, переданная через наше высшее начальство. У нее, похоже, самые серьезные связи... В общем, она выпускает новую книгу — «Немного солнца в холодной вдове». И просила у вас короткий отзыв на последнюю страницу, всего строку или две.

— Пусть напишет сама от моего имени, — сказал Т. — Скажите, я разрешаю.

— Извольте, скажу, — кивнул Кудасов. — Но боюсь, бедняжке трудно будет придумать что-нибудь за вас, граф, поэтому она и просит... Впрочем, не мое дело.

Когда дверь закрылась, Т. поглядел на стену — туда, где была прощальная надпись Федьки Пятака.

«Теперь я знаю, где искать истинного автора, — подумал он. — Его не надо искать. Он прямо здесь. Он должен притвориться мной, чтобы я появился. На самом деле, если разобраться, нет никакого меня, есть только он. Но этот «он» и есть я. И так сквозь всю промежуточную оптику — до самого начала и конца, Соловьев тысячу раз прав... «Eternal mighty I am», как в старом протестантском псалме. Вот только в моем случае строка на время удлинилась до «I am T.». Но «T.» здесь не важен. Важно только «I am». Потому что «I am» может быть и без графа Т., а вот графа Т. без этого «I am» быть не может. Пока я думаю «I am T.», я работаю подсобным рабочим в конторе Ариэля. Но как только я обрезаю эту мысль до «I am», я сразу вижу истинного автора и окончательного читателя. И еще тот единственный смысл, который есть в этом «I», и во всех других словах тоже. Как просто...»

Думать мешал веселый голос поручика, долетающий из коридора — он говорил что-то быстрое и неразборчивое.

«Получается тавтология — «я есть то, что я есть». Впрочем, это, кажется, уже было в какой-то книге... Но почему меня с такой назойливостью пытаются убедить, что авторов много? Потому, что автор один... Зачем меня так настойчиво приглашают притвориться создателем мира, предлагая белую перчатку и огромный письменный стол? Чтобы я не догадался, что я и так его создатель, ха-ха... А вот бедный Ариэль так крепко уверен в своем авторстве, что никогда, никогда не сможет понять, как обстоят дела на самом деле...»

Из коридора донесся бодрый мужской хохот на несколько голосов — поручик, видимо, закончил анекдот.

«Но если все именно так, — думал Т., — то я без труда смогу победить Ариэля... Такая возможность обязательно предусмотрена. У меня должно быть все необходимое — прямо под носом... Так. А что у меня под носом?»

Он оглядел стол — стопку гербовой бумаги, чернильницу с пером, стакан с водой и свечу.

«А может быть...»

Т. зажмурился, словно боясь, что мысль, внезапно пришедшая ему в голову, может так же неожиданно ее покинуть. Некоторое время он барабанил пальцами по столу, и эта дробь делалась все быстрее. Потом он засмеялся.

«То есть не может быть, а совершенно точно...»

Дверь приоткрылась, и в камеру заглянул Кудасов. В его глазах светилось любопытство.

— Я забыл сказать, граф, если желаете, у нас есть настойка опия.

— Благодарю, — сказал Т., приходя в себя. — Извините мою несдержанность. Просто я понял... В общем, мне нужна еще пара минут.

На лице жандарма изобразилось озабоченное понимание.

— Ждем-с, — кивнул он и исчез за дверью.

«Ну что же, — подумал Т., чувствуя жутковатый и веселый азарт. — Есть только один способ все проверить. Прямо сейчас и ни минутой позже...»

Подвинув к себе лист бумаги, он обмакнул перо в чернильницу и крупно написал в его центре:

Ариэль Эдмундович Брахман

Подумав, он обвел имя пунктирной окружностью и стал наносить вдоль нее на бумагу мелкие буквы. Все, какие мог вспомнить: русские, греческие, латинские, несколько древнееврейских и даже пару скандинавских рун. Он писал безо всякой системы и логики — просто ставил те знаки, которые сами выскакивали в памяти, и вскоре имя демиурга оказалось окружено расходящимися спиралями шифра, загадочного даже для автора.

«Нет сомнений, что последовательность знаков и их смысл в магии совершенно не важны, — думал Т. — Считать иначе значит оскорблять небеса, полагая, что они так же поражены бюрократической немощью, как земные власти. Любое заклинание или ритуал есть просто попытка обратить на себя внимание какой-то невидимой инстанции — но если твердо знаешь, что эта инстанция в тебе самом, можно не переживать по поводу мелких несоответствий...»

Поставив в конце последовательности букв греческую «омегу», Т. положил перо.

«Ну вот, — подумал он, — сейчас узнаем, тварь ли я дрожащая или луч света в темном царстве...»

Подняв исписанный лист, он поднес его было к свече, но передумал и положил назад на стол.

— И все-таки, — прошептал он, — формальности лучше соблюдать, ибо сказано... Что-то наверняка сказано на этот счет. А я забыл самое главное.

Взяв перо, он дописал справа от расходящегося вихря букв слово «БХГВ», а слева — такое же непонятное слово «АГНЦ», которое зачем-то заключил в неровный пятиугольник. Затем нарисовал внизу мешок и написал на нем греческое слово «».