После очередного поворота, выбранного с той же сомнамбулической легкостью, сомнения отпали: навстречу проплыло ослепительно-белое и, судя по всему, совсем недавно нанесенное на стену граффити:

ДУМАЕШЬ ТЫ ЛЕВ ТОЛСТОЙ

А НА ДЕЛЕ ХУЙ ПРОСТОЙ

Т. вздохнул.

«И чего я боюсь? — подумал он, словно приходя в себя от кошмара. — Если боюсь, значит, опять себя позабыл. Как я могу заблудиться? То есть, конечно, могу — но только если этим сволочам такое по сюжету нужно, тут все равно ничего не поделаешь. А им по сюжету нужно, чтобы я нашел карету с Соловьевым. Страниц так, думаю, через десять... Значит, куда-нибудь да выйду... Интересно другое. Кто у них за эти надписи отвечает? Пиворылов, что ли? Они вроде всегда появляются, когда его эпизод... Хотя, с другой стороны, это «T. tvam asi» наверняка метафизик написал — у него закавыченный поток сознания, а оно в кавычках было...»

Не успел он додумать, как впереди мелькнул свет.

Т. подобрался и пошел крадучись, стараясь производить меньше шума. Вскоре источник света стал ближе, и Т. различил целое созвездие свечей и лампадок в неглубоком ответвлении туннеля. Лампадки горели синим и розовым, а огоньки свечей чуть колебались в подземном сквозняке, отчего свет казался зыбким и неверным, как бы снящимся. Людей в тупичке видно не было — там был только стул, на котором лежал какой-то кургузый меховой мешок.

Еще через несколько шагов до Т. долетел благостно-скорбный запах — вроде того, что бывает на похоронах набожных старух. Он подумал, что это масло в лампадках. А потом лежавший на стуле мешок вдруг зашевелился, спустил ноги на землю, и Т. опознал в нем человека, неподвижно сидевшего перед этим в позе зародыша — поджав ноги к груди и уткнувшись лицом в колени.

Человек оказался маленьким седобородым старичком, одетым в шубу из чего-то вроде ветхих кошачьих шкурок. Его шею туго, как бинт, обматывал грязный шелковый шарф. Старичок подозрительно глядел на Т. и еле заметно перебирал губами.

— Т., — растерянно представился Т., — граф Т.

— А я Федор Кузьмич, — сказал старичок. — Фамилия у меня тоже была, да я запамятовал... Чего ищешь, мил человек?

— Карету ищу, Федор Кузьмич, — серьезно ответил Т.

— Какую карету?

— В той карете человека одного повезут. А он шибко мне нужен.

— Да что ж ты ее под землей ищешь? — удивился Федор Кузьмич. — Я бы еще понял, если б ты, к примеру, искал где светлее. А тут ведь и темно, и сыро.

— Верно говорите, — согласился Т., чувствуя привычное благоговение перед простой мужицкой мудростью (которое обычно заставляло его сбиваться на немного деланый народный говор), — да только понял я, Федор Кузьмич, что на земле мне ту карету не догнать. И решил так — коли Господь упромыслит найти, так найду и под землею. А не упромыслит, так и сверху не отыщу.

— Верно подумал, — согласился старичок. — А что за человек такой важный в той карете?

— Тот человек, — ответил Т., — учил одной премудрости.

— Так, так, — быстро проговорил старичок. — И в чем та премудрость?

— А в том, старче, — сказал Т., — что надобно научиться распознавать всех бесей, которые в душе поднимаются, и узнавать их в лицо и поименно. Еще до того, как они в силу войдут. Чтобы ни один тобой завладеть не мог. И тогда от умоблудия постепенно излечишься.

Старичок закивал.

— Верно говорил тот человек, — проговорил он. — Все верно. Так и живи. Зачем же тебе его искать, раз все уже знаешь?

— А спросить, — сказал Т., — что дальше делать. Когда на эту вершину взойдешь.

— Это ты, что ли, взошел? — спросил старичок, строго глянув на Т.

Преодолев робость, Т. кивнул.

— Верю, — согласился старичок, изучив его острым внимательным взглядом. — Верю, что взошел. Надо тебе с тем человеком опять повстречаться. Так и иди к нему. Благословляю.

— А куда идти? — спросил Т.

— Коли не знаешь, — сказал старичок, — надо у Господа спросить в молитве.

Т. вдруг обратил внимание на руки старичка. Его пальцы, торчащие из грязных обтрепанных рукавов, были холеные, с длинными, вычищенными и тщательно опиленными ногтями. К тому же эти ногти, кажется, покрывал лак — в неверном свете лампадок они глянцево блестели.

«Опрощенец, — подумал Т., — но не до конца...»

Ему стало досадно, что он с таким старанием имитировал простонародную речь. В разговоре с человеком из народа это еще могло сойти за знак уважения, а здесь выглядело чистым фарсом.

Старичок заметил, что Т. смотрит на его руки, спрятал их под шубу и смущенно молвил:

— Не осуждайте, граф. Сие просто привычка с младенчества. Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей...

— Это ладно, — махнул рукой Т. — Не мое дело. Вы лучше скажите, сударь, кому вы предлагаете молиться? Ариэлю Эдмундовичу Брахману? Или, может, его маме?

Услышав это «сударь», старичок перешел на «вы».

— Об этом не печальтесь, — сказал он мягко. — Молитва сама путь найдет. И не гордитесь. Гордый вы больно, вот что. Я ведь тоже такой был, да еще и похуже, пожалуй. Вы граф, а я целый император.