А вскоре пришел Зейн-ад-дин. Ожидая услышать увлекательные рассказы о «большом свете», Султанмурад с Арсланкулом навострили уши. Зейн-ад-дин с осведомленностью профессионала принялся рассказывать о новых книгах, переписанных знаменитым Султаном-Али, прозванным «Кыль-Калам»—«Перо-волосок». По словам Зейн-ад-дина, это были бесподобные образцы каллиграфического искусства.

Наконец Зейн-ад-дин умолк. Султанмурад украдкой взглянул на своего друга, покручивавшего тонкими, унизанными сверкающими перстнями пальцами кончики черных, блестящих, словно намазанных маслом, усов и почувствовал, что его тревожит какая-то забота.

— Конечно, Султан-Али в каллиграфии и Бехзад в живописи — богом благословенные таланты нашего времени, — сказал он, поднимая брови и как бы разговаривая сам с собой. — Не удивительно, что они создают бессмертные произведения искусства. Однако и твое перо время от времени проявляет такую волшебную силу, что я теряюсь и спрашиваю себя — человек ли движет этим пером?

Зейн-ад-дин пристально посмотрел на Султанмурада:

— Ты хочешь меня утешить?

— Совсем нет. Я просто высказываю свое мнение Если тебе нужны подтверждения и доказательства, позови художников всей страны, — решительно ответил Султанмурад.

Зейн-ад-дин засмеялся:

Простак ты и наивный человек к тому же. Когда дело касается тебя лично, твоя беспечность переходит все границы. Говоря по правде, мое огорчение вызвано именно этим.

Султанмурад пожал плечами.

— Это не беспечность, мой друг. Я считаю, что мне не подобает соперничать со всякими выродками.

Подумай минутку, рассуди: кто такой Шихаб-ад-дин? Любой из моих студентов может прочесть ему лекцию. Если он завидует моим успехам, — не моя вина.

— Но ведь они бросают тебе в лицо ужасные обвинения, — горячо сказал Зейн-ад-дин.

Султанмурад махнул рукой—«будь что будет!»—я промолчал. Зейн-ад-дин заговорил о том, что Султанмурада обвиняют в распространении вредных мыслей, Шихаб-ад-дин собрав вокруг себя таких же, как он, полуграмотных недоучек, всюду сеет клевету. Ее ля Султанмурад сегодня или завтра не преградит путь своим врагам, он может попасть в беду.

Султанмурада вдруг прорвало. Небылицы, распре страняемые его врагами, жалили его сердце, каш змеи.

— Клевета! — вскричал он.

— Пусть эти люди называют подлинные жемчужины науки и философии «возмутительными» мыслями! Я преподаю не только богословские науки, я просвещаю сердца студентов логикой, математикой, астрономией, философией и другими светочами человеческого разума.". О, если б познать эти предметы было так же легко, как читать коран. Читать тысячи книг, исследовать, сопоставлять мысли разных ученых, поправлять их ошибки и недосмотры — достаточно труд мое дело. Но я люблю науку и все стерплю. Если не заниматься этим, зачем тогда нужны медресе? К тому же я преподаю в медресе господина Навои, получаю жалованье из средств его вакфа. Сам господин Навои указал мне, в каких пределах проходить со студентами те или иные науки.

— Твоя вина в том, — сказал Зейн-ад-дин, ударив себя рукой по колену, — что ты работаешь по плану, установленному Навои, посвящаешь ему свои произведения. При каждом удобном случае ты выдвигаешь идей Навои, держишь его сторону. На шахматной доске политики Шихаб-ад-дин — простая пешка. Но за ним стоят сильные фигуры, беспощадные, как рок.

Арсланкул, слушавший своих друзей с широко рас крытыми глазами, неуверенно заговорил:

— Ушел Навои, и ушло из Герата благоденствие» Ни крестьяне, ни ремесленники не знают спокойной жизни. Пока Навои не придет и не возьмет дело в своя руки, у народа при теперешних правителях не будет ни хлеба вдоволь, ни надежной защиты.

Зейн-ад-дин и Султанмурад с улыбкой перегляну лись, подтверждая слова Арсланкула. Зейн-ад-дтн ска-вал, что при дворе среди везиров интриги против Навои умножаются с каждым днем, и выразил сомнение в возможность скорого возвращения поэта. Арсланкул со вздохом поднялся и вышел. Султанмурад долго сидел молча. Наконец он обратился к другу и спросил» что он советует делать.

— Пойди к Маджд-ад-дину, расскажи ему о тем обвинениях, которые на тебя возводятся. Не откладывай, обратись к нему сегодня же, — убеждал Зейн-ад-дин товарища.

— Жаловаться волку на несправедливость! Клянусь аллахом, не понимаю, какой в этом смысл!

— Пусть Маджд-ад-дин узнает, что, как бы искусно он ни скрывал свои проделки, его гнусные дела не останутся тайной. Каждое слово, сказанное тобой о Шихаб-ад-дине, бьет и самого Маджд-ад-дина.

Султанмурад после некоторого колебания согласился с Зейн-ад-дином и решил, не откладывая, вечером отправиться к Маджд-ад-дину.

Арсланкул принес на большом блюде манты, приправленные кислым молоком и перцем. Потом снял с полки два больших глиняных кувшина и налил в маленькие изящные пиалы прозрачного красного вина, «чтобы разогнать тоску». Султанмурад поднес пиалу к губам, но вдруг, подняв голову, продекламировал:

Стихи очень понравились Арсланкулу. — Хорошо сказано о вине, — проговорил он с во пением в голосе.

Все трое опорожнили пиалы и принялись за еду. Вино было крепкое. У Султанмурада, который обычно мало пил, от одной пиалы разгорелись щеки и засверкали глаза. Так как он должен был отправиться к везиру, его не уговаривали пить больше. Зейн-ад-дин и Арсланкул выпили еще по две пиалы. Султанмурад читал рубай Хайяма и с большим красноречием разъяснял их смысл. Он привел много арабских, персидских, тюркских стихотворений о вине. Зейн-ад-дин рассказывал интересные анекдоты. Особенно насмешил всех рассказ про мударриса Фасых-ад-дина.