Поздняя осень. Ленивая зима еще не дала себя почувствовать; время от времени перепадают дожди и наполняют желоба бурливыми потоками воды. Пешеходы вязнут в грязи на улицах «единственной в обитаемом мире столицы». Но небо снова быстро голубеет и снова солнце пригревает по-весеннему. В садах деревья переливаются золотом, листья безмолвно осыпаются, целуя влажную землю.

Навои бродил по аллеям, любуясь увядающей красотой осени и размышляя о переменах в природе и жизни. Появился нукер и сообщил, что конь для путешествия готов. Поэт словно впервые услышал, что нужно ехать в Мерв к султану. Он нерешительно сказал: «Сейчас иду», — и продолжал свою медленную прогулку. Поговорив с садовниками и другими слугами, погладив по голове кувыркавшихся в траве детишек, он вынул из кармана горсть золота и серебра и, по обычаю путешественников, оделил всех. Дети, обрадованные, прыгали по аллеям, сжимая деньги в руках и поддразнивая друг друга; взрослые с искренней любовью прощались с хозяином, желая ему счастливого пути.

Вернувшись в дом, Навои надел теплый чекмень» шапку. Он позвал Шейха Бахлула и Сахиба Даро и отдал им последние распоряжения, потом осведомился о поклаже и людях, которые должны были выехать за ним следом и сопровождать его в пути. Выйдя во двор, он увидел друзей, пришедших проводить его, — Асифи, Шейхима Сухейли, Мир Муртаза, Атауллу, Земани, Ходжу Фасых-ад-дина, Султанмурада, Пеклевана Мухаммеда Сайида. Друзья обступили поэта.

Навои было жаль разлучаться с близкими людьми. Он постоял несколько минут, разговаривая с ними и стараясь сказать каждому что-либо приятное; Мир Муртаза и Султанмурада поэт попросил прислать в Мерв рукопись своего нового труда, когда он будет закончен. Внимание друзей немного рассеяло его печаль.

Выехав из города, поэт направил коня не прямо на мервскую дорогу, а к гробнице Сад-ад-дина Кашгари.

Джами, как всегда, встретил, его радостно. Навои еще не успел сойти с коня, как великий старец сказал со свойственной ему мягкостью:

— Теперь вы заставляете нас обратить взоры к Мерву.

— Что поделаешь! Не поехать было невозможно. Но разве высокий господин знает уже об этом?

— Вчера у нас было несколько царевичей и сыновей беков, я слышал это от них, — ответил Джами и решительно добавил: —Приказ государя. Наш долг повиноваться.

— Еще более священная обязанность — охранять независимость сердца и ума, — проговорил Навои.

Джами, который был осведомлен о кознях Маджд-ад-дина и его приспешников, очень терзался этим. Мерзкие руки, стремившиеся запятнать чистый облик великого поэта, вызывали у него отвращение. Однако Джами, веря в светлый ум поэта и великое значение начатого им дела, был убежден, что Навои, находясь на высоком посту, может принести пользу народу, обуздать грубую силу, уменьшить угнетение. Поэтому он не одобрял его стремления отойти от государственных дел.

— Служить ради счастья и процветания народа — то же самое, что служить богу, — убежденно ответил Джами.

— Я тоже раб этой мысли, — проговорил Навои, прикладывая руки к груди, — но человек, который служит государю, должен быть немым и бессильным. От него требуют, чтобы он закрыл глаза на мерзости. Язык, который хочет выдать тайну, отрезают. Трудное положение у царедворца. Нет положения труднее.

Джами помолчал. Он думал о том, какой разврат и распущенность царят при дворе, как опустился султан. Вполне естественно, что Навои задыхается в этой среде. Джами сочувствовал поэту, но, как подобало суфию был твердо убежден в торжестве истины.

— По воле аллаха, вы одолеете всех злодеев и врагов истины, — горячо сказал Джами. — Мы всегда готовы бороться на этом пути.

Последние слова Джами особенно подчеркнул в его голосе звучала горячая вера.

Навои заговорил о том, что ему, вероятно, придется пробыть в Мерве всю зиму, что его сердце, особенно в последнее время, стремится к тишине и одиночеству, что он устал от общения с царедворцами.

Тихая, спокойная жизнь великого старца, слава которого покорила весь мир, среда, полная высокой нравственней чистоты # силы, пленяли Навои; дервиш по природе, он часто порывался освободиться от мирских цепей и отдаться духовным наслаждениям, но любовь к народу влекла его не в хижину отшельника, а призывала к исполнению долга перед народом и обществом, к служению во имя всеобщего счастья. Джами понимал, какие чувства двигали поэтом, и считал его достойным уважения и любви..

Когда Алишер Навои попросил разрешения тронуться в путь, старец знаком попросил его немного подождать и, порывшись в разложенных вокруг книгах, протянул поэту пачку листков — не переплетенных, но обрезанных В форме книги. Навои тут же перелистал их. «Море пречистых», — прочитал он. Пробежав глазами отдельные места, он увидел, что это ответ на поэму «Река пречистых» индийца Хосрова. Алишер бросил беглый взгляд на поэта. На лице Джами он увидел гордую, но не заносчивую, теплую улыбку. Навои вспомнил одну из своих бесед с Джами и снова устремил глаза на книгу: ему сделалось стыдно. Неделю или две назад в этой самой комнате беседуя с Джами, он заговорил о творчестве Хосрова. Навои искренне и горячо хвалил волшебное перо поэта. Особенно высоко он ставил его «Реку пречистых». В доказательство он привел слова самого поэта: «Если когда-нибудь времена изменятся и все мои произведения бесследно исчезнут из мира и останется только «Река пречистых», — этого достаточно. Тот, кто будет читать ее, узнает, какова сила и мощь моих стихов». Джами тогда промолчал. Теперь Навои понял, что означало это молчание. «Так неумеренно восхвалять Хосрова при Джами было ошибкой», — подумал он. Но вдруг лицо Навои осветилось улыбкой: его ошибка помогла созданию нового, давно желанного произведения. Навои выразил свою безграничную радость и поздравил старца с этим сочинением.

— Если будет время, почитайте и напишите мне ваше мнение. Ваша похвала для нас высокая награда, — сказал Джами.

Навои бережно взял книгу. Джами проводил его до дверей, и они дружески простились.

По обеим сторонам дороги тянулись бесконечные сады и огороды. Ветви деревьев, склонившись над дорогой, иногда задевали шапку поэта. По золотому ковру листьев бродили стада коз и овец. На огородах, где уже был собран урожай, торчали пугала. Чем дальше отъезжал поэт от города, тем безлюдней становилась дорога. Поселки, люди встречались все реже. Наконец дорога перешла в бесконечную степь. Вдали, на горах, сверкал первый снег. Лучи солнца озаряли тусклую чахлую равнину. То тут, то там проплывали сплошные тени облаков. Прохладный ветер приносил слегка прелый аромат степных растений. Коршун медленно описывал в небе широкие круги, зорко высматривая добычу.