Султанмурад кивком головы подтверждал слова Туганбека.

— Мы надеемся, — сказал он, — что Навои в скором времени избавит страну от опасностей я бедствий, Туганбек мрачно потупился.

— Стране не грозит никакая опасность, — медленно сказал он. — В жилах Мирзы Ядгара тоже течет кровь Тимура. Он добивается своих прав.

Считая излишним спорить с Туганбеком, Султанмурад промолчал.

Туганбек пил много. Ала-ад-дин, не желая от него отставать, выпил еще несколько чаш и в конце концов растянулся на полу. Султанмурад" был навеселе. Оставив Ала-ад-дина отсыпаться, он поднялся, намереваясь уйти. Туганбек пошел проводить его до ворот. Большой, усаженный деревьями двор мирно спал, залитый лунным светом.

— Нурбобо, подай свечу! — крикнул Туганбек. — Не нужно, — сказал Султанмурад.

— Не спеши, успеешь еще вернуться в свою худжру. Сначала пойди поклониться красоте.

Султанмурад, ничего не понимая, пожал плечами и пошел за Туганбеком. Старик принес свечу. Туганбек отпер дверь одного из домиков, тянувшихся в ряд за деревьями, и сказал:

— Пожалуйста!

В комнате Султанмурад увидел девушку; она сидела перед запертым окошком, низко опустив голову, «Совершенная, совершенная красота!»— подумал Султанмурад и, несколько смущенный, отступил. Туганбек взглянул на блюдо, стоявшее на полке, и подошел к девушке.

— Дильдорхон, — мягко сказал он, слегка наклоняясь над нею, — почему ты Не ешь? Принести чего-нибудь другого?

— Не еды, а яду принеси, яду! — горестно воскликнула девушка и выпрямилась.

— Нурбобо, державший в трясущихся руках свечу, вдруг заговорил:

Молись аллаху, дочка. У него одного проси спасения.

Туганбек гордо подошел к Султанмураду и шепнула — Красивая? Нравится?

Султанмурад промолчал. Он с сочувствием взглянул на девушку, и вышел. Через минуту Туганбек догнал его.

— Кто это? — задумчиво спросил Султанмурад.

— Вчера ночью увез из кишлака, — ответил Туганбек. — Удивительно изящна и красива!

— Разве такие дела не опасны?

— Друг мой, брось разговоры! Украсть девушку — очень приятное дело. Полночь. Она сладко спит на супе, волосы разметались по подушке. Рядом похрапывает старуха. Мы с двумя джигитами подошли к ней на цыпочках. Прежде всего я слегка поцеловал девушку в лоб. Потом завязал ей рот, поднял ее, и мы побежали. Легко перепрыгнули через стену — словно розу в саду сорвали: Бросили девушку на конями помчались во весь опор. Очень — приятное дело! Да… Под утро прискакали к городу. Передохнули в саду одного знакомого, возле самых городских ворот, а теперь привезли ее сюда. Во всем этом есть какое-то особое наслаждение.

— Но как должна себя чувствовать несчастная девушка? Может ли быть что-нибудь ужаснее для ее родителей? — дрожащим голосом произнес Султанмурад..

— Чтобы играть в любовь, нужно взаимное желание. Я это хорошо знаю, — спокойно и серьезно сказал. Туганбек. — Если она не захочет, я и пальцем до нее не дотронусь. Подарю моему хозяину; В сущности, эта девушка может служить украшением дворца самого султана!

— Верните несчастную в ее семью: Человек не должен, служить игрушкой для мимолетных желаний.

— Ладно, посмотрим. Прощайте! — и Туганбек удалился. Султанмурад долго стоял, глядя на запертую дверь. Затем печально побрел домой.

Город спал. В спокойствии лунной ночи семиглавая гератская мечеть казалась еще огромней, крепость Ихтияр-ад-дин — еще грознее. Султанмурад, полный ненависти к Туганбек и всем насильникам в мире, шел по улицам, ничего не замечая вокруг. В худжре, не зажигая свечи, он кое-как постлал себе постель» Сон бежал от него, грудь теснила сладкая боль. Беззвучно шевеля губами, он несколько раз повторил стихи:

Хусейн Байкара томился в большом саду городка Меймене. Царственные приемы, пышные, шумные пиры — где они? Султан большей частью сидел один в просторном, украшенном выцветшей росписью доме и даже не писал стихов. Разве правитель, лишившийся власти, может вздыхать о каких-то девушках с бровями, как лук, и глазами газели? Жажда власти впитана им вместе с молоком матери. Всю силу, всю боль этого чувства Хусейн Байкара ощущал теперь мучительней и острей, чем когда-либо.

За спиной тоскующего султана, в отдаленном углу сада, слышались шум и крики: нукеры, забыв о своих обязанностях, боролись, чтобы хоть чем-нибудь развлечься. Хусейн Байкара тяжело вздыхал; он нетерпеливо дожидался кого-то. Вошел ишик-ага и доложил:

— Прибыли. Разрешите им войти? Хусейн Байкара кивком головы выразил согласие.

Вошел Навои и отвесил установленный обычаем поклон. Государь торопливо указал ему место подле себя и тотчас же заговорил:

— У нас появилась одна мысль. Прежде всего нам хочется тут, наедине, выслушать вас. Мы знаем, что эти печальные события очень вас тревожат.