Если бы услышанное не так меня взволновало, я бы, пожалуй, не стал возвращаться на чердак, хотя бы из соображений личной безопасности - кто знает, каковы были бы последствия столь необдуманного поступка, но тогда я только что не взлетел по ступеням, забыв о возрасте и даже не потрудившись сочинить хоть сколько-нибудь правдоподобное оправдание своему порыву. Я внутри. Сергамены нет. "Нет и быть не может", - попытался отрезвить себя я, припоминая все известное по роду занятий о видениях и снах наяву. И все же сергамена был там. Устроившись за отворотом съехавшего со стены гобелена, он, вкрадчивый и жеманный, величавый и осторожный, дожидался меня, вывернув передние лапы наружу так, словно это были ладони; подушечки на них, пухлые, розоватые, круглые, как монеты, были слегка измазаны известкой - стало ясно, он скреб когтями стену, что ему строжайше воспрещалось, но что он продолжал проделывать, находясь в недосягаемости от моего наблюдения, умело утаивая нелепые следы безобразий. И тем более странной выглядела эта его выходка, эта его поза, открывавшая на всеобщее обозрение улику, подразумевающую наказание. Я, не притронувшись к своим вещам, поторопился уйти - вид сергамены, виноватый, и в то же время торжествующий, был мне нестерпим.

Мой путь домой пролегал через гудящую разноголосицу базарной площади и я, заткнув уши и полузакрыв глаза, влился в меняющую, бранящуюся, торгующую толпу, согреваясь мечтами о непроницаемой тишине кабинета. "Какое мне дело, - размышлял я, - до того, как сергамена очутился на чердаке. Если я не буду впредь появляться там (а это самое разумное!) можно будет попробовать и вовсе о нем забыть и даже постараться убедить себя, будто со дня отправки зверя в столицу ни разу на чердак не подымался; тогда можно будет полагать, будто другого сергамены вовсе не существует - а, похоже, он и не существует; я слишком стар, слишком циничен и приземлен, чтобы уверовать в его раздвоение.

"Эгей!", - воскликнул некто, проведя рукой по моей лопатке.

Если бы я не воспроизводил многократно облик Радзамтала в своих мыслях, я бы, конечно, не узнал его - иноземные одежды, медно-рыжая горшкообразная шапка, богатая, пышная и при том довольно ухоженная борода (были все основания предположить, что бритва не касалась его скул с той самой аудиенции у господина наместника, когда привезли сергамену, иначе волосам было бы не покрыть немалой для них дистанции от подбородка до груди) - но нет! Я, не позволив застать себя врасплох, поздоровался первым.

Из вежливости и пространности ответной речи легко было заключить, что Радзамтал так же, как и я (если не лучше!) осведомлен о том, кого повстречал на рыночной площади. "Как я вас ждал!", - такая вот банальность вертелась у меня на языке, но я удержался от необдуманных реплик, каковому принципу усердно следовал на протяжении всей состоявшейся беседы.

– В добром ли здравии ваш сергамена?
– спросил Радзамтал.

– Сетовать не на что.

– Не дурно ли ему? Хорошо ли спит? Знаете ли, мне выдавался случай познакомиться с причудами и нравом зверя когда я караулил его в те времена, когда им тешился мой господин.

– Раз так, я вряд ли сумею позабавить вас какой-нибудь новостью, тем паче что уже два дня, как его здесь нет. Господин наместник из самых верноподданнических соображений отправил зверя в столицу - вам, должно быть, понятно, кто удостоился такой милости.

– Да-да. Понятно - император. Но, как нам обоим хорошо известно, это никак не оправдывает выражения "Его здесь нет". Не так ли?

– Если вам угодно - извольте: он здесь. Я, к несчастью, посредственный лжец.

– И это понятно. И первое. И второе.

– В таком случае, чего вам от меня нужно?

– Слов.

– Простите, каких же слов ?
– недоумевал и негодовал я.

– Скажите мне, что сергамена - всего лишь искусно сделанная механическая кукла. Скажите, что это подделка, имитация зверя. Или, например, скажите: "У него есть сердце" или "Он спит и ест" (вы же лекарь!) или "Сергамена омерзительная и тупая тварь". Скажите, наконец, что сейчас, вот именно сейчас, его нет в тех комнатах, где он ранее обитал. Скажите и сделайте так, чтобы я поверил сказанному. Если вам это удастся, или удастся хотя бы наполовину, на треть, я отплачу вам так, как вы того пожелаете. Я состоятелен. Знатен. Вы будете вправе распоряжаться моими женами, детьми, слугами. Я и сам отдамся во власть ваших капризов и велений, если вы это сделаете. Вы сможете убить меня, если, разумеется, захотите, сможете помыкать мной, если вам это удастся удастся доказать мне то, что я страстно желаю увидеть доказанным. Согласны?

Если бы все произошло не так, как произошло, я, возможно, поступил бы по-другому. Но тогда я, не изменившись в лице, вынул из камзола узкую матовую спицу, подобную тем, какими извлекают из горла несчастного обжоры застрявшую там рыбью кость, конец которой был отточен и смазан сильнейшим ядом (я слишком стар для того, чтобы позволить себе в когтях опасности уповать на кинжал и сродственные с ним орудия - это привилегия отчаянной и преисполненной храбрости молодежи) и проткнул его тело чуть пониже печени. Увы! Какого же еще обращения заслужил человек, неспособный смириться с очевидным: есть вещи, не допускающие лжи, ибо ложь святотатственна.