Она говорила как тогда, в Европе, испугалась продолжения, как она плакала в самолете, и соседка по креслу - пожилая женщина - приставала к ней с расспросами. Она звонила через неделю, но ей говорили что он съехал.

Он не слушал, просто смотрел в ее лицо, ни о чем не думая. Постепенно он перестал видеть ее. Только силуэт, на фоне кресла, какой-то белый шум в ушах - ее голос, совершенно неразличимые слова. Он смотрел вперед, сжимая в кармане теплую, ребристую рукоятку. Он прервал поток слов:

– Ты...

– Да?
– Она осеклась.

– Прости.

– Что?...

– Прости меня, ладно?
– Он достал пистолет.
– И спасибо тебе.

– Ты.. Ты это из-за того? Из-за...

– Hет. Прости.

...

Он аккуратно положил инструмент на журнальный столик. Посмотрел на побледневшее лицо, хранившее последнее, запечатленное теперь навечно, выражение. Пошел к выходу. Автоматически проверил обстановку, аккуратно захлопнул дверь с пружинным замком.

Уже за городом он остановил машину на пустой дороге, переоделся, снял тонкие перчатки и положил в карман брюк. Ботинки и все остальное завернул в куртку. Он зажег термит, посмотрел как узелок одежды превращается в светло-серый пепел, сел в машину и поехал дальше на юг. От транспорта тоже следовало избавиться, но позже.

Hикаких мыслей не было, одни рефлексы, утвержденные годами атоматические действия, и вдруг - он увидел ее лицо, живое, потом застывшее - мертвое. Удивленное, заплаканное - и недвижимое. С новой силой навалились воспоминания. Он стиснул зубы, пытаясь заставить себя думать о том что отомстил. Hо обида, та, давняя обида на ускользнувшую женщину никак не возвращалась. Он помнил только хорошее, только взаимное тепло, обьятия, смех. Ее смех.

Перед мостиком через местную речушку стоял знак объезда, целый пролет моста отсутствовал. Дорожные рабочие давно сдали смену и разошлись - почти все жили поблизости. Только ночной сторож выбежал, когда белый "Олдс мобил" на большой скорости пролетел сквозь ограждение, и шарахнувшись о противоположный обрез фермы упал вниз, по пути превращаясь в факел.