Решив уточнить обстановку, Зверев залез в танк и выехал на окраину деревни Чернышево. Они оказались под самым носом у противника. Началась страшная пальба.

– Разворачивайся, - приказал лейтенант.

Танк повернул и застрял, продавив бревенчатый мостик через канаву.

В Сибири я жил, - подумал Зверев, - слышал волчий вой. Жуть брала. Но что это по сравнению со свистом снарядов и воем мин...

– Русс, сдавайся!
– донеслось в танк.

Лейтенант стрелял наугад в темноту.

Более трех часов Зверев вместе с членами экипажа отбивал атаки, приоткроет верхний люк и метнет гранату в подползших фашистов. Один из бросков окончился не совсем удачно: в высунутую руку впилась пуля. Было похоже, что развязка близка. Немцы подложили заряд под танк и взорвали. В машину проник едкий дым, запахло гарью.

– Что будем делать, Петр?

– Танкисты живыми не сдаются, - сказал лейтенант.

– Ну, и гвардейская пехота тоже.

11

Полковник Щеглов был отменным ходоком и незаменимым спутником. Его веселый говор не утихал ни на минуту. Симоняку это нравилось, - он любил шутку.

Талый снег расползался под ногами, и на тропе, по которой шагали Симоняк и Щеглов, проступала вода.

– Сюда, - показал полковник на неглубокий овражек, где над врезавшейся в покатый откос землянкой трепыхался белый лоскут с красным крестом, - страшно пить хочется. А тут наверняка чай найдется.

– Может, что и покрепче, - усмехнулся Симоняк. У входа в землянку молоденькая сестричка отчитывала рослого парня с рукой на перевязи:

– И чего тебе не лежится? Придет машина - отправим...

– Не о машине тоскую, - оправдывался раненый.
– Лежать невмоготу.

– Так его, Клава, - вмешался Щеглов.
– Дисциплинку держи.

– Здравия желаю, товарищ полковник.

– Чайком побалуешь?
– спросил Щеглов.

– Конечно, можно.

Клава нырнула в землянку и вскоре вынесла громадный чайник.

Потягивая горячий, круто заваренный чай из обжигающей губы алюминиевой кружки, Щеглов спросил:

– Где твой Ромео?

Клава как-то сразу сникла:

– Да разве вы не знаете? Тяжело ранен Петя. Там, на Неве. Два месяца как в госпитале.

– Поправляется?

– Что-то больно медленно.

– Ну, не горюй. Кости целы, мясо нарастет. Опять скоро вместе будете.

Поблагодарив за чай, генерал и полковник пошагали дальше, к командному пункту 45-й гвардейской дивизии.

– Славная дивчина, - сказал Щеглов и, не ожидая расспросов, стал рассказывать.

Попала Клава в стрелковый полк из Кронштадта с пополнением моряков. С гордостью носила она полосатую тельняшку. Казалось, и сердце свое отдаст какому-нибудь флотскому орлу, но полюбила пехотинца, застенчивого полкового врача, только расставшегося со студенческой скамьей. Клаву пытались отговаривать: на войне, мол, не до любви, да и молода еще очень. Гляди, как бы в восемнадцать лет тебе вдовой не остаться.

Не действовали эти увещевания на Клаву. Решили разобрать ее в комсомольском порядке. И постановили на собрании просить командира полка перевести медицинскую сестру Первову в медсанбат.

Как только кончилось собрание, Клава сказала своему избраннику Петру Гультяеву:

Пойдем к батьке. Пускай рассудит.

Полковой врач и медицинская сестра пришли к командиру дивизии.

Первой заговорила бойкая Клава:

Можно на войне любить, товарищ генерал?

А что любить?

Не что, а кого... Вот его.

Его? Врач он хороший, офицер храбрый. Помню, на Ивановском пятачке он смело воевал, и под Московской Дубровкой тоже.

А мне вот запрещают любить...

А ты чего молчишь, доктор?

Она всё правильно говорит, товарищ генерал. Грозят ее из полка убрать и на этом считать нашу любовь исчерпанной.

А вы всё взвесили, друзья? Тебе - двадцать два, а она еще моложе. Война ведь сурова, всякое может случиться...

Только смерть и может разлучить нас, - горячо произнесла Клава.

Коль всё у .вас твердо решено, то быть по-вашему Благословляю. Хотите, вот в свою книгу запишу, а там будет поспокойнее, в загсе свой союз оформите.

Комдив достал из столика три зеленоватых стаканчика, налил вина:

Ну, чокнемся, молодожены. Пусть ваш союз будет крепким, как наша гвардия.

После этого Клаву уже не прорабатывали. А молодая чета вызывала у всех, кто с ней встречался, самое доброе к себе отношение.

– Чего только в жизни не бывает, - неопределенно заметил Симоняк.
– Кого война разлучает, а кого вот так столкнет, спаяет накрепко.