– Ничего не нужно, – сказал Джон, силясь улыбнуться. – Нет ничего плохого в том, что старые друзья встретились.

Мартин, не в силах выдержать взгляда, поднялся на ноги.

– Это нечто большее. Энни и я не живем больше вместе.

– Это плохо.

Он чувствовал, как умирает иллюзия. Он всегда считал Энни и Мартина идеальной парой и думал, что ничто не может встать между ними.

– Послушай, Джон, – мягко сказал Мартин. – Вещи меняются. Ничего нет постоянного.

– Энни знает?

– Нет, но, думаю, догадывается.

– Ты должен сказать ей.

– Я же сказал, – сорвался он на крик, и затем глубоко вздохнул. – Она наверняка уже знает это каким-то образом. Я сказал ей, что поживу пока что у тебя.

Он начал ходить по комнате, ища слова объяснения.

– Шен дружит с сыном Мери Брайаном, и Энни знает, что Мери нет дома. Сложив эти обрывки, она все поймет.

– Что собираешься делать?

– Собираюсь просить развода.

У Джона отвисла челюсть.

– А что же будет с детьми?

– Они достаточно взрослые, они поймут.

– Ты соображаешь, что ты делаешь? Ты разрушаешь все, что у тебя было. Я думаю, что ты должен все обдумать для начала.

– Все уже обдумано, – отрезала Мери, – голос ее свистел, словно бритва. – И я не думаю, что это твое собачье дело.

– По крайней мере, скажи Энни! – закричал Джон.

– Я собираюсь позвонить ей...

– Позвонить! – закричал Джон. – И в этом все твое уважение к ней? – Он угрожающе поднял палец. – Если ты таким образом хочешь решить этот вопрос, тогда мне с тобой уже ничего не поделать.

– Он в тебе не нуждается, – проговорила Мери.

Джон зло посмотрел на нее.

– Да, мне кажется, что так. Вы оба друг друга стоите.

Мартин шагнул к Джону, но сдержался в присутствии Мери.

– Упрямый мальчишка, – проронил Джон. – Я думал, ты был мужчиной.

– Почему же ты не уходишь? – сказала Мери в большей степени требовательно, чем вопрошающе.

Джон не обратил на нее внимания.

– Если в тебе нет мужества прямо сказать ей об этом, это сделаю я. И не пойми неправильно, я сделаю это не для тебя. Я сделаю это для Энни. Она это больше заслужила.

– И она лучше? – спросил Мартин.

– Да...

Глаза Мартина сузились.

– Ты всегда испытывал страсть к Энни, разве нет?

– У тебя больное воображение.

Мартин усмехнулся.

– Теперь путь для тебя открыт, но я не думаю, что Энни ответит тебе взаимностью.

– Почему бы тебе не заткнуться? Ты же сам не понимаешь, что говоришь.

– Твои глаза всегда пожирали ее.

– Заткнись, черт возьми! – закричал Джон. – Это все твои бредовые выдумки. Я признаю, мне всегда нравилась Энни, но то, что происходило в моей душе, останется там. У меня есть определенные моральные устои, которые больше, чем я могу тебе сказать.

– Где же они были, когда дело касалось Валерии?

– Не втягивай в это Валерию.

– Тогда не говори мне о морали.

Они смотрели друг на друга, не желая уступить.

– Почему бы тебе не уйти, красавец? – Мери улыбнулась Джону, словно вылила желчь.

Он опять посмотрел на Мартина.

– Почему ты, по крайней мере, не скажешь ей об этом в лицо?

– А почему не ты? – спокойно ответил Мартин.

– Я сделаю это.

И Джон вылетел из аудитории, не говоря больше ни слова.

Дождь моросил водяной пылью, липнувшей на лицо, словно холодная пиявка.

Фолкнер мучительно поднял голову и посмотрел наполненными кровью глазами на растущую луну. Он смотрел на дом, но он был скрыт, спрятан где-то в глубинах памяти вместе с воспоминаниями о смерти, увечьях и еще чем-то. Но это сейчас не имело значения. Сейчас имела значение пища. Было два пути удовлетворить эту потребность. Первый – найти еду (нереально в данный момент), второй – найти выпивку.

Фолкнер огляделся вокруг в поисках жидкости. Он увидел красное. Красные стены, красный пол, несколько смятых красных бумажек и картонных коробок, и, да, там, за красным мусорным ведром, была грязная бутылка с тремя дюймами сокровища.

Эта было в луже липкого красного дерьма. Отбросив одеяло из «Ивнинг телеграм», он попытался встать на ноги. Четыре минуты спустя он стоял на ногах и был готов начать двигаться.

Десять минут спустя Фолкнер подошел к бутылке и луже вокруг нее. Некоторое время поборовшись с пробкой, он понял, что ее просто нет. Он опрокинул бутылку себе в рот и... Это было шерри. Не самое лучшее, конечно, но шерри и не меньше. Для Фолкнера это был эликсир жизни. Напиток разливался у него внутри щекочущим теплом, и Фолкнер воскресал.