Сергей СМИРНОВ (г.Томск)
Эвтанатор
(Записки врача)
"Лимита... Было такое понятие. Когда тысячи людей перлись в столицы, устраиваясь под солнцем поудобнее. Понятно - на фоне того, что творилось в нищих провинциях, столичные прилавки казались пределом мечтаний. Даже апельсины продавались в киосках...
Эти апельсины меня тогда и смутили. И, поразмыслив, потосковав, тысячу раз обо всем передумав бессонными глухими ночами в нашем степном городке, я решился.
И стал лимитой.
* * *
Обычный участковый врач в нашем захолустье - человечек важный, нужный, и вообще уважаемый.
Участковый в большом городе - ноль, поденщик, обслуга.
А уж в Питере - два ноля...
Я это понял не сразу. На первых-то порах, получив однокомнатную хрущобу на улице Ковалевской и участок поблизости, я был доволен донельзя. Как же! Столичный житель.
Жилплощадь позволяет - можно выписывать родню. Размножаться и отвоевывать место под тускловатым питерским солнцем.
Первые дни, после работы, любил даже просто погулять. А в выходные непременно выбирался в центр. Ехал на метро до Гостиного, или до Невского, или до Мира - и шлялся бесцельно, вдоль набережных, по мостам, мимо домов, увешанных мемориальными досками.
Потом радость стала быстро проходить. И не потому, что платили гроши и держали на работе в черном теле. Нас таких в нашей больничке много было. Не хватало другого. Только я не сразу понял, чего. И не сразу определил это слово. А когда определил - стал смотреть вокруг совсем другими глазами.
Самоуважение.
Прием в поликлинике - это еще цветочки. Хотя и там гадостей хватало. Вечная слежка начальства, проверки, горы бумаг, да еще и непременные собрания с разносами. А вот вызовы...
Ну, положим. Приходишь к больному, который, судя по бумаге, чуть не при смерти: температура сорок и все такое. А встречает... Сейчас таких называют "новыми русскими", а тогда называли блатными. Мордоворот, двухдневная щетина, в квартире хрусталь, ковры, финская стенка, на столе остатки загула:
недопитая бутылка виски, лимоны-апельсины, и непременный огурец.
И этот мордоворот, постанывая, говорит:
– Слышь, мужик. Не обижайся - я загулял тут, дня на три... Ты мне больничный двадцатым числом выпиши? Ну, само собой, как скажешь... Может, коньячку хлопнешь?
– Хлопну, - говорю. Сажусь, сдвигая закуску, и начинаю писать.
Жлоб трется возле, пыхтит и чешет посиневшую от загула репу. Я выписываю больничный, кладу его на огурец и садистски участливым голосом говорю:
– Завтра придется прийти, сдать анализ крови.
У жлоба со звоном отстегивается челюсть.
– У нас, - говорю, - строго: с восьми до девяти. А потом пройдете флюорографию. Мочу принесете. В баночке.
Он никак не может поверить. Переходит на шепот:
– А мочу-то зачем?..
– Для полноты клинической картины, - отвечаю я.
– У вас заболевание запущенное. Соберете анализы - и милости прошу на прием. В среду, с одиннадцати до двух.
– Чего?
– В среду, - терпеливо повторяю я.
– С одиннадцати...
– Да ты не понял!
– переходит он на более привычный ему угрожающий тон.
– Я в загуле, мне отмазка нужна на работе.
– В научно-исследовательском институте, наверное, работаете?
– говорю я. Клиент работает рубщиком мяса на Кузнецком рынке. А там загулы не понимают.
– Чего?..
Он машинально выливает стакан виски в свое отвисшее брюхо, облепленное мокрой футболкой с надписью Кока-кола".
Занюхивает огурцом. И выдает свое коронное:
– Ты, это. Ты скажи прямо: скока.
Так я и знал. Это "скока" - их пропуск куда угодно. С этим "скока" они попадут в рай, а их драгоценные трупы, облитые туалетной водой, упокоятся рядышком с каким-нибудь Дважды Героем СССР, а то и с Достоевским, с тем самым - Федором Михалычем. Если не в самой императорской усыпальнице...
Вот после таких встреч я и задумался - почти по Федору Михалычу: тварь я дрожащая или право имею?.. Кстати, тот рубщик мяса с Кузнецкого спустил меня с лестницы, да еще и собаку натравил. Было не больно - было обидно.