И она ушла из корейской компании. В кооператив, которым руководил её муж, Токико почему-то не пошла, а стала работать лоточницей галантерейного магазина.

Фумиэ переселилась из Кагосима в Токио за год до того, как разразилась война в Корее. В столице уже жила её младшая сестра Кацуё, она-то и помогла Фумиэ обосноваться в городе. Сначала Фумиэ поступила на фирму в Канде, а потом по рекомендации знакомого заглянула в корейскую Демократическую торговую компанию. Ей понравилась царившая там атмосфера товарищеского сочувствия, и она перешла туда.

Никогда прежде Фумиэ не сомневалась в том, что она такая же японка, как жители главных островов, и потому, живя здесь, чувствовала себя не хуже других. Однако вскоре после окончания войны, в первых числах февраля 1946 года, острова Амами, расположённые южнее 30 й параллели, были отрезаны от Японии, и с этого времени Фумиэ потеряла покой. Горе оторванных от родных мест корейцев, с которыми она теперь постоянно общалась, стало её горем. После ухода Токико Фумиэ осталась среди корейцев одна. Там она работает и по сей день.

А с июня прошлого, 1951 года, когда Фумиэ узнала о проекте японо-американского договора, о том, что острова Амами будут подвластны США, она ещё больше стала симпатизировать корейцам. Резкий запах чеснока и красного перца уже не выбывал у неё отвращения. Она видела в корейцах товарищей по несчастью, и ей хотелось быть к ним ближе. У них общая беда, и переносить её легче вместе.

«А о Кадзуо я лучше посоветуюсь завтра с Ким Он Сун», — решила она. При этой мысли шаг её стал ещё твёрже, и Фумиэ пошла быстрее. Вернулось хорошее настроение, хотелось, чтобы скорее наступил завтрашний день, когда она сможет побежать в контору и поговорить со своей сослуживицей.

На окраинах Токио, за каналом Аракава, улицы совсем не такие, как в центре, — низкие, запыленные, как бы приплюснутые. Кажутся они мрачными и жалкими.

Когда Фумиэ вышла из электрички на остановке К., было уже восемь часов. Волна пассажиров, заполнявших перрон в часы пик, к этому времени схлынула, и платформа была шуста.

Дул порывистый, холодный ветер. Фумиэ, невольно пригнув голову, подняла воротник пальто. Пересекла площадь перед вокзалом. Справа от неё ослепительно горели огни кинотеатра «Асахи-кан». Было светло как днём. Холод, казалось, стал ещё более пронизывающим.

Перед кинематографом стояли несколько человек, рассматривая рекламу — увеличенные кадры из фильмов. Фумиэ было не по себе в этом потоке яркого света, и она ускорила шаг. Завернув за угол европейского магазина, она вдруг увидела своего среднего сына Тэцуо. Он шёл ей навстречу, озираясь по сторонам. Мальчик только в этом году пойдёт в среднюю школу, а ростом уже скоро догонит Фумиэ.

— Куда это ты, Тэцу-тян?

Услышав голос матери, Тэцуо остановился как вкопанный.

— А-а! Здравствуй, мама! Я ищу Хироо. Не видела его у «Асахи-кан»?

— Да нет…Не заметила, может, он и там…

Она пожалела, что так быстро прошла мимо кино, и вместе с Тэцуо направилась обратно в сторону «Асахи-кан»… И там среди взрослых она увидела двух подростков, которые стояли, впившись глазами в кадр из американского фильма. Подойдя к ним, Фумиэ положила руку на плечо приземистого мальчика.

— Пойдём домой, Хиро-тян! Чего ты здесь стоишь, простудишься…

С другой стороны к Хироо подошёл Тэцуо и, крепко схватив брата за руку, сказал:

— Хироо, опять ты тут! Сколько раз тебе говорил папа, чтобы ты вечером не уходил без спросу из дому… Вот он тебе задаст!

Хироо, оробев, насупился. Он был похож на мать и такого же маленького роста, но крепкий и мускулистый. На грубоватом лице его отражалась энергия. Он не производил впечатления слабого и нервного ребёнка, как это нередко бывает с детьми, выросшими в городе. Но многочисленные щупальца пороков уже тянулись к его душе. Он часто убегал из дому смотреть рекламы у кинотеатров. У Фумиэ, едва управлявшейся с работой и больным мужем, не было времени, чтобы водить детей в кино. Да и денег на это не хватало. Она видела, как портится её любимый сын, и горечь наполняла её сердце.

Рядом с Хироо стоял мальчик. Это был Ёсицугу. Его влияния на сына она особенно боялась. Мальчик был одет в какое-то тряпьё. От него противно разило чем-то кисловатым. Он выглядел таким запущенным и грязным, что, казалось, дотронься до его одежды, и посыпятся вши. Но не это настораживало Фумиэ, а его дурные наклонности и семья.

С тяжёлым чувством смотрела на них Фумиэ. Когда она увидела, с каким выражением Хироо и Ёсицугу уставились на рекламу, у неё перехватило дыхание. По-видимому, они простояли здесь несколько часов подряд, и всё это время их восхищённые взгляды были прикованы к двум большим пистолетам, которые, выставив вперед, держал какой-то бандит с голубыми глазами. У Фумиэ по спине пробежали мурашки при одной мысли о том, какой отпечаток на детскую душу накладывают подобные сцены из американских фильмов. «Этого нельзя так оставлять», — подумала Фумиэ, ясно, как физическую боль, ощутив опасность, угрожающую всем им.