Шрифт:
36…
– Привет – говорю я Андрюше из Лондона.
– Привет – говорит Андрюша.
– …дела.
– …дела.
– Пойдем.
– Пойдем.
Перекличка закончена. Мы оставляем каменного Маяковского и куда-то идем.
– Что нового? – спрашиваю.
– Вот был в Лондоне. Устал. Отец просил помочь по работе, но я уже не могу терпеть этот Лондон. Я ему предлагал: давай откроем филиал в Амстердаме…
Он что-то продолжает говорить. Холодно. Я думаю о своем… Неужели возможна между людьми близость. Неужели можно протянуть руку и, дотронувшись до другого, почувствовать что-то больше, чем его туловище. Неужели кому-то что-то можно рассказать словами? Вот мы с Андреем спали. Мы пьяно говорили друг другу о любви и крепко обнимались, как в плохом кино. Потом, по утру, пряча помятые лица, мы шли в туалет, одевались и расползались по домам. И не было ничего трагического в нашем расставании. Не было никакого раскаяния. Было по фиг – хотелось есть.
– А ты что делала? – Андрей смотрит на меня.
– Я учила китайский язык.
– Зачем?
– Он же самый сложный. Я подумала, что если я выучу самый сложный язык на Земле – мне станет легче выражать своим мысли…
– Да? – Андрей задумался.
– Гоню… – успокаиваю его я.
Мы заходим в кафе. Густой кофейно-сливочный воздух вбирает нас в себя. Становится спокойно. Мы сидим друг напротив друга. Я заказала глинтвейн. Алкоголь помогает в борьбе с безразличием.
– Я вспоминал о тебе там, в Лондоне.
– И я о тебе…
Так, с час где-то, мы друг другу врем – пьем глинтвейн, договариваемся пойти в театр, дежурно целуемся взасос– и расходимся.
37…
Встретились с отцом. Гуляем по лесу. Мы одного роста.
Я пережидаю эти часы, спрятавшись под письменный стол. Вроде бы я иду, а на самом деле… Много стволов деревьев. Мы почти ни о чем не говорим – не о чем. Я собираю пыль и потерянные карандаши. Мы идем. Кажется: мы оба решаем за счет этой пустой прогулки свои проблемы с совестью. Он меня не любит – я его тоже. Мы, наверное, вообще никого не любим.
– Который час? – нас отвлекает от пустоты длинный мужчина с красным носом и собакой.
– Четыре… – наугад говорю я.
Отец смотрит на часы:
– Действительно, четыре…
– Раз «действительно, четыре» – то и мне пора – утверждаю я.
Мужчина с «носом» и собакой благодарит нас и уходит. Ухожу и я, – отец остается с «носом», среди деревьев – все хорошо, что хорошо…
38…
Ник повел меня к какой-то знакомой бабке, которая должна была помереть. У бабки была большая квартира, и отчего-то не было детей.
Мы вошли в сумрачное пространство бабкиных хором. В таких когда-то жили советские адмиралы и политработники – мебель еще помнит их разговоры в полголоса. В квартире пахнет хлоркой и лекарствами, – в прихожей висит какой-то график дежурств.
– Екатерина Васильевна! – крикнул Ник.
Что-то большое зашевелилось в гостиной.
Разувшись, мы пошли навстречу шороху.
В огромной комнате, на огромной кровати лежала огромная бабка. Я почувствовала себя лилипутом в стране Гулливеров. Бабка устало смотрит на нас, разложив тяжелые прозрачные руки на белом одеяле.
– Никита… – выдыхает бабка.
– Здравствуйте – как – ваше – вот решил – навестить…
Бабка указывает нам на стулья. Мы садимся.
– Вот Оля… – начал Никита, – она – сирота…
Я икнула.
– У нее совершенно никого нет… Она бы хотела отдать кому-то свою заботу – хотела бы…
– Оля? – бабка прервала Никиту. – Какая Оля?
Стало понятно, что бабка в маразме.
– Вот, Екатерина Васильевна, – Вот – Оля… – Никита показывает на меня.
– А… – выдыхает бабка.
А вдруг, действительно, эта гигантская бабка поутру умрет. Вдруг она так полюбит меня сегодня к вечеру, что квартиру оставит мне. А я обещаю приходить к ней на могилу, обещаю протирать от пыли кувшин с ее прахом. Я высажу ирисы в ее память и буду хранить свято ее побрякушки. Вдруг, если Там кто-то есть, он трезво посмотрит на нас через бетонные перекрытия этого домины, прокалькулирует что-то в уме: бабка при смерти – у нее есть квартира, девушке еще жить и жить – квартиры у нее нет – и все сбудется…
В прихожей крякнул замок: в квартиру кто-то вошел.
– Светочка… – тяжело улыбнулась бабка.
В комнату, широко улыбаясь, вошло небесное создание в белом халате. Молодая девушка держала в руках пакеты и букет цветов.
– Я же говорила – я быстро… – Создание поцеловало гигантскую бабку, представилось Светой и ушло на кухню.
– Светочка… Бог мне дочку послал… – радостно заскрипела бабка
Мы вышли на лестничную площадку.
– Вот сука эта Светочка… – Никита нажал на кнопку.
– Я все равно бы не стала ее фекалии выносить.
– Вот и сиди с мамашей, белоручка!
Никита, поморщившись, зашел в кем-то обоссанный лифт.
39…
Перед сном, в машине, я читаю с фонариком объявления про покупку и сдачу квартир. Я представляю, что у меня есть возможность купить любую. Я пью чай из баночки, грею ноги о грелку, которая у меня в ногах. Странная тесная жизнь в машине с треснувшей головкой блока. Батарейка фонаря села.