Ужасный утиный крик перебил его сон, он проснулся, понял, где он, но подушка так и осталась неотступным видением. В эту самую минуту слышит он у самого своего уха шопот Ахилла:

– Отпустите меня!

– Куда?
– хотел спросить Курымушка, но вместо звука вылетел с яростью треск зубов челюсть о челюсть.

– И у тебя зубы трещат, - сказал Ахилл, - ты их рукой придерживай, как я.

Курымушка попробовал, и, правда, вышли слова:

– Куда тебя отпустить?

– Я по бережку тихонько пойду, согреюсь как-нибудь и дойду.

– Куда ты дойдешь?

– Домой.

– До-мой! ах, ты...

Не то было главное обидно, что вернуться задумал, а что мог себе представить, будто это так близко, что вернуться можно. Курымушке было, будто он уж и в Азию приехал.

– Баба, баба!
– повторил он со злостью.

– От бабы бежал и к бабе тянет его, - сказал Рюрик.

– Ну, не буду, ребятушки, не буду, - спохватился Ахилл и, отпустив челюсть, затрещал зубами, будто фунтами орехи посыпались.

– Ишь, сыпет, ишь, сыпет!
– засмеялись товарищи.

А Курымушке скоро опять подушка привиделась, и он стал с этим бороться, но только напрасно, - чем больше он ее отвергал, тем ярче она вновь показывалась, небольшая подушка, такая же чудесная, как на подушке чудесной снилась когда-то страна голубых бобров. Но вот между утками и гусями пошли совсем какие-то иные разговоры.

– Ты знаешь, о чем они сейчас говорят?
– спросил Рюрик.

– Не знаю, а что-то случилось; и по всему берегу одно и то же.

– Это значит, скоро рассвет.

– А как будто еще темнее стало: звезд не видно.

– Всегда перед самым рассветом темнеет, и звезды скрываются: меркнет. Я много с отцом ночевал на утиных охотах: всегда меркнет.

Правда, скоро стало белеть. Теперь не страшно и костер развести. Вот вспыхнуло на берегу маленькое пламя, на востоке начался огромный пожар и потом, когда солнце взошло, как добродушно оно встретило это маленькое человеческое пламя и как вкусен был чай с колбасой и какая радостная сила от солнца вливалась в жилы: этой силой опять все живое поднималось и летело на юг в теплый край.

– Гуси, гуси летят!

– А там смотри, что там?

– Тоже гуси.

– И там?

– И там гуси.

– Ложись на землю, готовь ружье, кряквы летят.

– Стреляй!

Одна шлепнулась, другая подумала, споткнулась и тоже упала.

– А ты, дурак, хотел к бабам итти!

– Дурак я, дурак!

На охоте всегда так: нужно одну только удачу в начале и потом пойдет на весь день, будто каждая новая минута готовит новый подарок. Так прошел этот прекрасный день, и ночь прошла у костра в тепле на сухом тростнике. И еще прошел день и еще одна утиная ночь. В полдень третьего дня путешественники услыхали далеко на берегу колокольчики.

– Не становой ли нас догоняет?
– спросил Курымушка.

– Очень просто, - ответил Рюрик, - вот сейчас я это узнаю, он нам кум, кроме шуток, с отцом ребят крестил, приятель отцу: кум.

Было там на берегу высокое дерево. Рюрик вышел на берег, взобрался на самый верх.

– Ну что, видно?

– Видно, едет шарабан.

– Становой?

– Не знаю, не разберу.

– Скорее же разбирай, ну?

– Разобрал: становой!

И так он это спокойно сказал, будто в самом деле он своего кума встречает.

– Скорей же слезай!

– Подожди: за ним в телеге два полицейских.

– Слезай же, слезай, это за нами!

Но Рюрик слезал не так, как хотелось Курымушке, и Ахилл равнодушно смотрел.

Курымушка вспыхнул от злости, но вдруг ему пришла одна мысль.

– Он нас не поймает, - сказал Курымушка, весь просияв, - слушайтесь только меня, вытаскивай живо лодку на берег.

– Как вытаскивать, что ты, удирать надо.

– Вы-тас-ки-вай!

Послушались, вытащили на берег лодку.

– Перевертывай вверх дном.

Тут все и поняли: под лодкой пересидеть станового.

Выбили живо лавочки, нос пришелся как раз в ямку из-под камня и лодка плотно закрыла путешественников.

Колокольчики все приближались. Вот, если бы мимо промчался, но нет колокольчики затихли, и голос послышался:

– Едрена муха! зачем тут лодка на берегу? Стой-ка, я посмотрю.

Подъехали полицейские.

– Это их лодка!
– сказал становой.
– Только где же они сами?