Дома Ренно встретила вся семья. В глазах матери блестели слезы, но на сей раз она не стыдилась. Женщина может плакать, когда ей очень хорошо или очень плохо. Всегда сдержанная Са-ни-ва ласково взяла племянника за руку. Эл-и-чи забросал Ренно вопросами, и только строгий взгляд отца заставил его замолчать.

Гонка сел к огню и в первый раз указал старшему сыну на почетное место с правой стороны.

— Хавен сказал, что у тебя было видение, сын мой?

— Да, отец.

Ренно подробно рассказал обо всем, что видел во сне. Видения были тайной. Пока пророчество не исполнится, никто, кроме членов семьи, не должен знать о нем.

Наконец Ренно умолк. Теперь заговорила Са-ни-ва. Она больше всех знала о маниту и видениях.

— Хорошо, что ястреб даст тебе силу. Он самый могущественный из всех маниту.

Гонка кивнул в знак согласия. Он тоже в свое время получил силу от ястреба.

— Но я так и не понял, о чем говорила эта женщина.

— Видение невозможно истолковать до конца. Пройдет время, и ты узнаешь, что тебя ждет.

— А первая часть видения, где были женщина и девушка с бледной кожей? У нее были такие же волосы, как у маниту. Что это значит?

Ина переглянулась с мужем и вместе с Са-ни-вой направилась к двери.

— Пойдем, Эл-и-чи.

Младший сын не хотел уходить, боясь пропустить самое интересное, но Гонка повел бровью, и паренек вышел на улицу следом за тетей и матерью.

— Я хочу знать, отец, кто эти люди из видения.

— Я не могу объяснить твоих видений, сын мой, — сухо и твердо проговорил Гонка.

Ренно показалось, что отец что-то скрывает.

— Я знаю. Тогда скажи мне, почему получилось так, что моя кожа под набедренной повязкой, куда редко попадают солнечные лучи, бледная, а у всех сенеков темная? Почему мои волосы желтые, а не черные, как у всех?

Гонка, Ина и Са-ни-ва знали, что рано или поздно мальчик задаст эти вопросы. И все же Гонка не мог ответить сыну. Да, Ренно стал мужчиной, но он слишком молод и неопытен, чтобы узнать правду о своем рождении.

— Ты — сын, Ины и мой. Ты уже стал воином, и мы гордимся тобой.

— Я рад, что ты горд, отец. — Ренно опять ничего не понимал.

— Тот, кто ищет знаний, должен уметь терпеть.

— Я научусь терпеть.

Сказывалась дисциплина сенеков. Отец не стал отвечать на вопросы. Пусть так. Маниту любят Ренно и помогут ему.

— Вы — позор Короны и Массачусетса! — гневно восклицала миссис Элвин. — Вы гордо называете себя мужчинами, но рано или поздно индейцы доберутся до вас! И ваши женщины отлично это знают. Пора бы вам заняться наконец делом!

Ида Элвин, худощавая женщина средних лет, одетая в домотканое полушерстяное платье, стояла посреди церковного дворика. Как всегда, стоило ей заговорить, и все присутствовавшие почтительно умолкали. Женщины, правда, иногда называли Иду сварливой, но только за глаза.

Позади церкви возвышался форт Спрингфилд, отстроенный и заново укрепленный после того, как шестнадцать лет назад был разрушен индейцами. В новом поселке, который теперь носил имя Хартфорд, уже ничто не напоминало о некогда разыгравшейся трагедии. На Хай-стрит появилось множество лавок, в городе открылись две гостиницы и несколько трактиров, а на окрестных фермах выращивали маис, пшеницу, табак, ячмень и овощи. Пасторальную сцену дополняли стада овец и крупного рогатого скота.

Рядом с миссис Элвин стояла племянница, ветерок трепал ее длинные золотистые волосы. Дебора лучше других знала тетушку, и в глазах девушки то и дело мелькала веселая искорка.

Люди начали перешептываться.

Одиннадцатилетний сын Иды, Уолтер, мягко улыбнулся, не обращая внимания на тираду матери, и поднял глаза на летящих к северу гусей. Уолтер не мог говорить, и хотя Ида и Дебора терпеливо обучали и наставляли его, трудно было сказать, понимает ли он, что происходит вокруг.

— Вы думаете, что все опасности уже позади? — продолжала свои нападки миссис Элвин. — Вы же знаете, что индейцы окружают нас со всех сторон, а французы нарочно платят им, чтобы те разоряли наши поселки. А вы торчите тут, как цыплята во дворе. Даже хуже. У тех хоть петух есть.

Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и в разговор вступил Авдий Дженкинс. Люди любили молодого священника и считали его большим дипломатом. По выходным он работал на своей земле, между фортом и новым городом, а после захода солнца навещал больных и страждущих.

— Вы, может быть, не знаете, тетушка Ида, но во время службы я всегда держу на кафедре мушкет. Надеюсь, Всевышний не сочтет это за оскорбление.

Дипломатия не помогла.

— Не сомневаюсь в вас, святой отец! Но все остальные! Господь еще покарает вас за глупость и легкомыслие!