На седьмом месяце плавания, т.е. 17 апреля, поднялся сильный ветер, который к радости всех великомучеников ковчега, разогнал туман и дождевые тучи.

Под напором ветра и крутых волн ковчег ускорил свой бег в северо-западном направлении. Как заметил Ной, вода стала убывать, а это было уже хорошее знамение. Воды океанов и морей как бы стали возвращаться в свое прежнее ложе.

Однажды ночью, когда все спали, послышался страшный скрежет камней о дно. Ковчег затрещал и остановился, накренившись на один борт. Волны опасно раскачивали его, как бы пытаясь опрокинуть вверх дном.

Послышались перепуганные крики:

– Караул, тонем!

На борту поднялся страшный переполох: мычали коровы, ржали лошади, лаяли собаки, кричали люди.

Полусонная, полураздетая Зурна тоже вскочила с нар, где спала, и давай будить храпевшего, как ни в чем не бывало Хама. Тот после вчерашней попойки, закончившейся далеко за полночь, никак не хотел просыпаться. Зурна, костеря направо и налево, шлепала по щекам, пытаясь привести его в чувство.

При этом она чуть не плача кричала ему:

– Вставай, черт окаянный! Ковчег тонет!..

Хам спьяна, что-то бубнил под нос:

– Уйди, женщина! А то, как врежу!.. Будешь приставать - выдеру...

При этом он ругался, как последний разносчик воды в городском квартале.

Но Зурна, не обращая внимания на слова, продолжала его тормошить. Тогда он начал брыкаться и отбиваться от нее руками и ногами, двинув довольно больно ногой ей в пах. Затем, зарывшись с головой в верблюжье одеяло, захрапел снова.

Возмущенная таким поведением мужа Зурна в сердцах крикнула ему, предварительно дав тумака:

– Ну и черт с тобой! Храпи! Пусть тебя пьяницу, рыбы сожрут!

Бросив мужа, Зурна стала в темноте пробираться на верхнюю палубу.

Там собрались почти все участники этого многомесячного плавания во главе с патриархом Ноем. Когда Зурна вошла, он успокаивал собравшихся такими словами:

– Дети мои, Бог милостивый, мы с вами спасены, наш ковчег сел на мель, а это значит, что наступил конец нашего длительного путешествия.

– Отец, - спросил Ноя его старший сын Сим, может, откроем двери и высадимся на берег?

– Нет, пока открывать двери рано, мало что может случиться. Пусть вода подальше уйдет от ковчега. Да к тому же еще ночь на дворе. Расходитесь по местам, утро вечера мудренее. Народ нехотя начал расходиться, Зурна и братья Хама тоже отправились восвояси, досыпать, так бурно начавшуюся ночь. Когда Зурна появилась в отсеке (каюте), где они жили, Хам спал, издавая во сне какие-то булькающие звуки. Зурне сперва не спалось, а потом сморенная последними ночными событиями она заснула праведным сном.

На следующий день, когда проснувшийся Хам услышал эту радостную весть, о том, что ковчег пристал к берегу, то сразу подался к отцу, еще даже не протрезвев как следует. Зурна отговаривала его, но он был невменяем. У отца он вел себя непочтительно, шумел, кричал:

– Отец, давай скорее отворим двери, разберем кровлю ковчега и выберемся наружу! Мне осточертели эти тесные конуры и эта ужасающая вонь!

– Успокойся Хам, осточертело тебе или нет, но я не дам разрешения разбирать крышу. Не для того мы столько мучились в этом длинном плавании, чтобы нас потопила какая-нибудь случайная волна.

– Какая там волна, мы стоим на мели! Меня до сих пор мутит от этой морской качки, хочу скорей выбраться на сушу.

– Тебя не от качки, а от вина мутит, - проворчал недовольный поведением сына Ной.
– Открывать двери и взламывать кровлю я запрещаю! Надо опасаться второй приливной волны. Земля еще не устойчива и все может с нами случиться.

– Отец, вечно, ты трусишь!
– брызгал слюной Хам.
– Насколько помню себя, ты всегда медлил, осторожничал.

– Сын мой, есть хорошая людская поговорка на сей счет: "поспешишь людей насмешишь".
– Так что будем ждать, пока вода подальше не уйдет от ковчега...

В конце этого диалога с сыном, Ной, обращаясь к невестке, сказал:

– Забирай своего мужа, пусть у себя опохмелится. Я запрещаю ему давать больше вина. Хватит пьянствовать! Пора одуматься и начать праведную жизнь.

Зурна, схватив Хама за рукав, потащила его вон из каюты.

Сорок дней ковчег стоял на месте. Все, как неприкаянные, маялись ожиданием. На сороковой день Ной приказал Иафету принести ему на верхнюю палубу клетку с вороном. Когда его принесли, он, вынув из клетки ворона, выпустил птицу на волю, через верхнее окно в крыше ковчега, сказав на прощание: