Послышалась стрельба. Ещё спустя время завыла сирена, но быстро умолкла. Тянувшееся время казалось бесконечным — очевидно, произошёл бунт. Минут через тридцать в Пирамиду начали заносить медицинское оборудование. Под дулами пистолетов вошли институтский врач и медсестра, встав на указанные им места. Когда, словно в сценической постановке, всё было готово, робот выстрелил.

Боль пронеслась по телу, и Михаил упал. Робот подошёл ближе и наблюдал, как из раны сочится кровь. Врач хотел броситься к Михаилу, чтобы оказать помощь, но его остановили. Механический голос произнёс коротко, безэмоционально:

— Рано.

Очевидно, рана была не смертельна. Боль ушла, всё происходящее начало превращаться в сон. Михаил попытался встать, но получил удар железной ногой. Он не почувствовал боли как при ранеении, только нервный импульс, прошедший по всему телу, ударившийся эхом в голову откуда он отразился по всему телу, заставив мышцы напрячься, а голос — выкрикнуть. Сознательно он не чувствовал этой боли, хотя тело все его тело содругнулось.

Лежа на спине, Михаил смотрел в потолок. Силы уходили, веки тяжелели, но он упрямо держал их открытыми. В воздухе витал запах пота, крови и страха. Где-то рядом слышались сдавленные всхлипы медсестры, вынужденной наблюдать за тем, как из него уходит жизнь.

Память уносила его в коммуну: играющие племянники, одобрительный взгляд отца, прощение матери, болезненное эхо утраченной любви. Всё это возвращалось с неожиданной ясностью. Вместо страха — сожаление, вместо гнева — благодарность, вместо вины — благоговение перед тем, что лежит за гранью.

Ни на кого злиться уже не хотелось. Вина исчезла. С дыханием, становящимся всё слабее, приходило понимание — это может быть конец. И если да, то он был готов.

Смирение пришло неожиданно легко. Не было ни борьбы, ни паники. Лишь желание встретить вечность без сопротивления, с очищенной душой.

Смирение было полным. Желание умереть, несмотря на не понимание причины, оказалось сильнее страха — ведь всё это уже не имело значения пред вечностью, с которой он буд-то был уже занком и которая звала его. Хотелось всертить смерсть спокойно, сбросив груз земного.

Тело ещё отзывалось пульсацией боли, но сознание было уже в стороне. Казалось, будто все виделось со стороны, как роботы подают знак: пора. Врач бросается к телу. Кто-то обрабатывает рану, подключает аппаратуру, как его переносят к бассейну и он плывет по нему как плот по озеру к его середине.

Но участвовать в этом больше не хотелось. Всё стало безразлично. Порыв вырваться, раствориться, освободиться — наталкивался на сопротивление. Импульсы, идущие откуда-то извне, снова и снова возвращали его, не позволяя окончательно уйти, в то же время не позволяя придти в себя. Глаза закрылись вновь — не в теле, а где-то в ином пространстве. Один сон растворялся в другом, а за ними — только тьма.

Михаил медленно приходил в себя. Его тело плавало в тёплой, плотной воде — солёной настолько, что она без усилий держала его на поверхности. Казалось, он не лежит, а парит, как перо в невесомости. Ни боли, ни страха — только глубокая тишина и лёгкость. Даже место, где, как он помнил, была рана, больше не болело — будто кто-то аккуратно заштопал не только плоть, но и саму память о боли.

Но что-то было не так. Цвета, свет, сама структура восприятия — всё казалось странным, неестественным в своей непрерывности. Пространство вокруг словно утратило насыщенность: даже лучи ламп, что пронзали толщу воды и касались его тела, выглядели блеклыми, не настоящими. Свет был, но он не излучал тепла. Тени были, но не отбрасывали формы. Всё вокруг переливалось бесконечными оттенками серого, и в этом монохромном спектре света, звуков и запахов, Михаил вдруг научился различать отдельные цвета. Каждый оттенок хранил в себе тайну — эхо красного, шёпот зелёного, дыхание синего. Он слышал звук, но он не разделялся на шумы и слова — всё сливалось в единую, глубокую вибрацию.

Он попытался крикнуть, и его голос разорвал тишину:

— Кто-нибудь слышит меня?!

Ответ не заставил себя ждать. Голос прозвучал из громкоговорителя — глухо, будто издалека, но знакомо:

— Всё в порядке, Михаил. Мы готовим тебя к погружению в сон. Это Мэтью.

— Почему мне кажется, что я уже сплю? — прошептал Михаил, почти не веря в свои слова.

Он чувствовал: что-то не так. Всё это — слишком ровно, слишком плавно, слишком целостно. Ни один реальный опыт не был столь непрерывным. Ни одна боль — столь тихо заштопана. Он знал: это не настоящая комната, не настоящая вода, не настоящий свет. Возможно, он умер. Возможно, в коме. Возможно, что разум дорисовывает иллюзию жизни, упрямо цепляясь за обрывки сознания. И где-то там, за пультом, сидит Мэтью. Смотрит на графики, проверяет сигналы. Но это бало иллюзией.

— Потому что так и есть, — раздался другой голос, более мягкий, внутренний, словно прозвучавший в самой глубине его сознания. — Я — Касандра, твой проводник в мире Бардо.

— Бардо? — переспросил Михаил, — Состояние между... мирами. Между жизнями. Между формами. Если это Бардо почему я могу мыслить?

— Потому что ты освоил необходимые практики ещё при жизни. Потому что я подключена к тебе и мы синхронизированы, — спокойно ответила Касандра.

— Я не умер?

— Ты не жив и не мертв в твоем привычном понимании. Ты находишься между. И это — не метафора, а реальность. Мы в Бардо, где время и пространство существуют иначе, где сознание ищет своё ответы в воих отражениях.