Брусилов лежал, засыпая, в аромате засохших цветов и трав, слушая то удаляющийся, то приближающийся петушиный крик.

Когда он курил на крыльце, сын возвращался на зов бабки в избу, и он обнял его легкое костлявое мальчишеское тело.

Сашке не говорят, что он его отец. Может, и правильно, а может, и нет. Как знать. Может, ему и ездить сюда не следует, а он ездит…

Брусилов вялой рукой раздвинул сено. Холодная струя осеннего воздуха опахнула лоб.

В избе хлопнула дверь. Кто-то вошел на поветь.

— Мать, ты? — костенеющим тяжелым языком вытолкнул слова Брусилов.

— Спи, батюшко, спи с богом, я, я, — шепотком проговорила старуха.

Брусилову вдруг подумалось о том, как много бессмысленного бывает в жизни. Ведь лучше, чтоб мужья от жен не гуляли, а жены из-за мужей не вешались, чтоб отцы не ездили украдкой детей проведывать, чтоб… да много, много всего. Погружаясь в забытье сна, он продолжал размышлять, что никто в таком деле ни научить, ни подсказать не сумеет и что каждый до всего должен додуматься только сам.