Шрифт:
Толстая тетка в сером халате, не сказав ни слова, даже не поздоровавшись, даже о жалобах не спросив, пихнула ему в бок ледяной градусник, измерила давление и, сунув ошеломленному ее натиском Вове каких-то шершавых таблеток, зычно пригласила следующего страждущего. На этом визит к врачу и завершился.
– Вы не могли бы отвести меня в библиотеку?
Конвоирша – молодая казашка – непонятно светила темными глазами.
– Поднимайтесь на галерею, – наконец сказала она.
– Но мне нужно…
– Поднимайтесь на галерею. Первая дверь налево – увидите, – в глазах ее было обещание и насмешливая загадка.
Вова поднялся по узкой, причудливо изогнутой металлической лесенке и прошел через открытую локалку. Слева, действительно, была крошечная деревянная дверь, на которой даже значилось: «Библиотека. Часы работы:с 10.00 до 21.00». Этот нелепый распорядок совершенно не вязался с тюремной жизнью, но таких противоречий здесь было много. За дверьми с многообещающей табличкой оказался…маленький шкафчик, на неглубоких полках которого безмолвствовала крепко потрепанная советская проза. Чувствуя на спине пристальный взгляд оперативника, Вова вытащил «Железный поток» Серафимовича, сборник прозы Андрея Белого и неведомое «Пальто, сшитое из лоскутов» какого-то американца.
«Кажется, жизнь налаживается» – подумал Вова.
С этого-то все и началось. «Пальто из лоскутов» было отправлено соседям снизу, Серафимович оставлен до лучших времен, а Вова взялся за Белого. Сборник был тоненький, все, или почти все, Вова же когда-то читал и, думал он, приятно было бы вернуться в те далекие (а прошло-то всего четыре года) времена, когда он был утонченно-весел, язвительно остроумен, хорошо одет и девушки – не все, конечно, но именно те, каких ему хотелось, провожали его взглядами. В ту чистую, прохладную осень, похожую на хрустальный гроб со спящей девочкой. Тогда он только и дела, что читал, пил и бродил по пустынным, сырым паркам.
А сейчас он лежал на свалявшемся матрасе, тесные темно-зеленые стены холодили кожу, на сердце было тоскливо и пусто, и он то останавливался на одной строчке, равнодушно прочитывая ее раз за разом, то просто глядел на затейливые закорючки букв, и сердце у него болело – безо всяких фигуральных выражений, просто болело и все.
Да, тогда-то все и началось – буквы закружились, заиграли, в их беспорядочном движении на мгновенье возникали и тут же исчезали правильные фигуры: ромб, круг, треугольник. Голова утопала в хрусткой, жаркой подушке, откуда-то доносились отрывистые звуки гармоники, зелень стен расслоилась, как мутная озерная вода в солнечных лучах, и он увидел, что когда-то стены были выкрашены в коричневый и на этом коричневом был нацарапан убегающий парусник, а еще раньше стены были оклеены серыми газетами с непривычным шрифтом и злыми заголовками, и были снова зеленые стены со следами ударов на них, и бледно-красные с карандашным «Да здравствует третий интернационал!», и был голый кирпич, и за ним тоже что-то еще было – но уже не разглядеть сквозь толщу завязшего в стенах старой тюрьмы времени.
И вдруг все кончилось – нахлынула упругая, подводная тишина и перед собой Вова увидел сложенное из колышущихся буковок лицо: самое обычное русское лицо, курносое, с выраженными скулами, аккуратно подстриженными усами и короткой бородкой.
– Сергей Геннадьевич? – беззвучно шевельнул онемевшим, чужим ртом Вова.
– Да, – ответил Нечаев.
Пейзаж напоминал картины Де Кирико: темно-синее небо с распухшим, ватным облаком сверху, двор в черно-красных кирпичных стенах, круглая башня, торчащая из-за стены. И все это – за бледно-желтыми прутьями решетки и отсекателя. Труднее всего в тюрьме было на прогулке. И когда приносили передачу или письмо. Бередило, раздвигало края раны, прерывало привычное забытье, напоминало об огромном прекрасном мире за стенами. Морозов, сидя в одиночке, говорят, утешал себя: «Я сижу не в тюрьме, я сижу во вселенной». Вова в таких построениях смысла не видел. День шел за днем, продление за продлением, а в перерывах ничего не происходило – ни следователь к нему не приходил, ни адвокат, и непонятно было, что там происходит с его делом и осталось ли еще какое-нибудь дело вообще, или его позабыли, потеряли и держат просто потому, что не отпускать же. И приходил Нечаев, то складываясь из букв раскрытой книги, то вдруг проявляясь в складках одеяла, то соткавшись мгновенно в узоре теней и трещин на штукарке…А то и просто голос – твердый, приятный, со сладким холодком в глубине. Увещевал, смеялся, предлагал невозможное…Вова верил. Если бы не верил – согласился бы, а так…Что-то еще Сергей Геннадьевич потребует за освобождение? Да и дальше как? Ну, убежишь. Не девятнадцатый век, поймают.
– Ну как, не надумали, ВладимирАлексеевич?
– Нет. А вы, Сергей Геннадьевич, так и не ответили. Что вы здесь делаете? Сидели вы в равелине, там же и скончались.
Нечаев улыбнулся, – Дух витает, где хочет…Слышали небось такое изречение? А вообще-то, вам не все равно? Я здесь и готов помочь, это главное. А что до остального…Мне нет никакой охоты опровергать те нелепости, что насочиняли о посмертной жизни трусы, – он помолчал, – Я здесь.
Башня, широкий двор, дым, столбом поднимающийся в темное небо. Вова отвернулся. Дима читал «Коронацию» – из Акунинской серии о приключениях Фандорина, сыщика-джентльмена, Абу крутил четки, Женя готовил.
Из-за двери доносились крики – сегодня собирали большой этап, разгружали Кресты перед приездом комиссии из Европы. Бегал Сеня, бывший нацист и террорист, а теперь первый друг оперчасти.
– Давлетбаев?
– Магомет Сулумбекович!
– Завтра в Горелово!
– Коссинский!
– Евгений Олегович!
– Завтра в Горелово!
– Пужин?
– Иван Николаич!
– Завтра в Горелово!
– Вот бы тебя, Женя, в Горелово, – не отрываясь от книги, сказал Дима, – Там бы тебя живо побрили.
У Жени были длинные волосы, а Абу еще заставил его отращивать бороду.
– И хорошо, если только голову, – добавил Вова. Дима рассмеялся, Женя делал вид, что ему все равно.
– Ты что молчишь, придурок? – спросил Абу, – Тебе такое говорят, а ты молчишь.
Женя пошевелил губами, издал пару невнятных звуков. Он сосредоточенно помешивал кипятильником густое варево в пластиковом ведерке.
– Ты понимаешь, что они имеют в виду?
– Да…
– Тогда чего ты молчишь? Или тебе это нравится все? Я смотрю, с тобой и правда что-то не то, – он на мгновенье отвернулся от Жени и весело подмигнул Вове.