– Нужна повторная операция, - буркнул Стакман.
– Есть приказ генерал-губернатора скорее поставить на ноги этого больного.

Он сразу же удалился, за ним ушел Ляхович. Теперь можно было дать волю чувствам.

– Здравствуйте, Сигизмунд Игнатьевич!
– тихонько сказал Городков, протягивая руку.
– Ваш новый ординатор.

– Здравствуйте, Гавриил Родионович... Вот где нам довелось встретиться...

– Дай я тебя обниму... очень осторожно, чтобы не потревожить рану. Оказывается, я все-таки сентиментален. Сераковский...
– Погорелов тщетно пытался скрыть, как его растревожила встреча с другом.

– Теперь слушайте!
– Городков покосился на дверь и понизил голос до шепота.
– О вас хлопочут очень влиятельные лица. Есть ходатайство перед государем графа Суворова. Из достоверных источников известно, что английский посол направил письмо Милютину...

– Неужели им всем так нужна моя жизнь? Странно...
– Сераковский попробовал пожать плечами и поморщился от боли.

– Друг мой, что за разница, какие политические или другие цели преследуют сии важные особы. Важно, что они хлопочут о вас.

– А я предлагаю другое, более радикальное средство - побег. Погорелов наклонился к Зыгмунту.
– Переоденем тебя в солдатскую форму, выведем на улицу...

– Милый Погорелов, я не могу даже сесть в постели.

– Ничего, вылечим!
– Он не сдавался.
– Сделаем операцию... Ты знаешь, какой Городков доктор! Кудесник! Через неделю не то что сидеть - прыгать на одной ноге будешь!

– Если успеете вылечить.
– Зыгмунт грустно улыбнулся.
– Следователи очень торопятся. Им не терпится меня скорее повесить.

Теперь он мог наконец послать записки на волю, не беспокоясь об их судьбе. Погорелов дал ему карандаш и бумагу, а сам вышел в коридор, на случай, если покажется непрошеный гость. Сераковский написал два коротеньких письма. Первое было Аполонии: "Ангел мой!
– начиналось оно. Сегодня у меня великий, святой день - я увидел друзей. Ты тоже увидишь их, и они тебе все расскажут обо мне". Второе - друзьям: "Берегитесь - граф Шувалов, в настоящее время шеф III отделения, находится в Вильно, он осуществляет верховный полицейский надзор". И дальше: "Напишите мне, где Антось? Где Игнась? Где дети мои жмудские?"

Операцию сделали десятого июня. Она прошла успешно, но через несколько часов началось кровотечение, которое удалось остановить с большим трудом. Сераковский страшно ослабел, и Городков начал опасаться за его жизнь.

Через два дня в госпиталь пришли все члены военно-судной комиссии. Генерал-губернатор Муравьев приказал немедленно начать над Сераковским полевой военный суд и закончить его возможно быстрее, не дожидаясь запрошенных из Петербурга справок и рукописи "Вопрос польский".

– Я как врач категорически протестую, - заявил Городков, узнав об этом.
– Нужно обождать по крайней мере три недели. Больному нужен абсолютный покой.

Полковник Лосев недобро усмехнулся:

– Покой он скоро получит, доктор.

Члены комиссии и медик Стакман вошли в палату Сераковского, служитель принес недостающие стулья, и они расселись.

– Подсудимый Сераковский, - сказал Лосев.
– По решению генерал-губернатора Муравьева мы начинаем следствие и военно-полевой суд над вами. Имеете ли вы подозрение на кого-либо из судей?

Сераковский ответил едва слышно:

– Два дня назад я перенес повторную операцию... я слишком слаб. Не спал несколько ночей...

– Сие нам известно от докторов. Постарайтесь ответить на заданный вам вопрос, - повторил Лосев.

– От слабости я не могу мыслить логично... очень болит голова...

– Однако, вопреки этому утверждению, больной как раз мыслит логично, - вмешался доктор Стакман, - а посему...
– Он даже не пощупал пульс у Зыгмунта, а сел за стол и написал справку о том, что подсудимый находится в здравом уме и со стороны медицины нет причин, препятствующих к началу следствия.

Следствие началось.

– Признаете ли себя виновным?.. Добровольно ли вы остались в лагере инсургентов или же по принуждению?.. Какое вы принимали участие в восстании?..

Вопросы следовали быстро, как бы нарочно для того, чтобы сбить Сераковского с толку.

Зыгмунт отвечал, едва шевеля губами. Страшная боль мешала сосредоточиться, но мысль работала беспощадно ясно. Он знал свою участь, и не было смысла отпираться, а тем более заискивать перед этими инквизиторами в судейских мундирах.