Глядя в окна на проплывающий будто бы во сне город, я замечаю, что он изменился и начал испытывать на себе разрушительное воздействие неумолимого времени вкупе с неистребимым человеческим эгоизмом. Однако, думается, что местный обыватель, такой как, например, болтливый Барни Робинсон или ворчливый Метью Синклер, мог бы со мной поспорить, отстаивая неизменность и неприкосновенность своего маленького мирка, и примерить все мои замечания на меня самого: мол, это ты изменился, обрюзг, разочаровался и одряхлел в столице.

– А Аркхем, уважаемый господин, как был, так и остался неизменным. Разве что прибавил ещё полтора десятка годков к своей длинной истории, – сказал бы один из них и, не исключаю, оказался бы прав.

Как бы то ни было, на прошлой неделе я взял отпуск в университете и уехал из Нью-Йорка в Аркхем, чтобы осмотреться и в течение месяца решить, как поступить с наследуемым имуществом и своей дальнейшей жизнью.

Проехав несколько кварталов по сырым спящим улицам Даунтауна, мы свернули прочь от реки Мискатоник на родную Федерал стрит и, миновав повороты на Ист-Армитедж стрит и Уэйтли стрит, а также Первую унитарианскую церковь и широкую площадь Независимости, наконец, остановились у большого старинного деревянного дома, тёмные высокие окна которого в сегодняшнюю ненастную непогоду выглядели особенно тоскливо и одиноко.

С самого начала поездки погружённый в свои горестные мысли и далёкие юношеские воспоминания я совсем не обратил внимания на человека за рулём, который не вышел из машины, чтобы встретить меня, и во время моей посадки был скрыт темнотой, царящей в салоне автомобиля. Признаться, я даже не помню, отозвался ли водитель мне в ответ, когда я, устроившись позади него на втором ряду сидений, поздоровался и назвал нужный мне адрес. По приезде, заглушив мотор, он как-то неловко и чересчур торопливо принялся искать мне сдачу, и я осознал, что за весь путь он не проронил ни слова, не повернулся и никоим образом не показал мне ни своей наружности, ни своего лица.

Конечно, в этом не было никакой необходимости, и вряд ли подобную причуду можно посчитать из ряда вон выходящей и какой-то неестественной, однако эта неприятная и, как мне показалось, хамская особенность его поведения стала достаточным основанием, чтобы грубо выхватить протянутые в ответ деньги, не попрощавшись, громко хлопнуть дверью и под яростные раскаты грома зашагать прочь к парадному крыльцу дома Эдвардсов.

Смерть родителей по-прежнему тяжелым камнем лежала на моём сердце, и даже спустя две недели я всё ещё чувствовал себя несчастным. Вероятно, поэтому в те минуты я позволил себе подобные эмоции по отношению к этому абсолютно нормальному человеку, чья манера таким вот образом подвозить пассажиров в столь поздний час ни в коей мере не заслуживает осуждения.

Следующие несколько безрадостных дней я посвятил домашним хлопотам и хозяйским делам, которые накопились за период болезни родителей и несколько недель после их кончины. Большой роскошный старинный дом, доставшийся мне в наследство, имел два этажа и пять жилых комнат, небольшой подвал и мансарду. Опустевший он уже успел остыть, чему немало способствовала небывало низкая для ноября температура, поэтому мне приходилось безостановочно топить камин, чтобы прогреть и вернуть ему его прежние тепло и уют. Однако звенящая тишина и детские воспоминания тоской отдавались в моей душе, и я понимал, что как раньше, здесь уже никогда не будет. Казалось, что вместо поленьев в камин летели несбывшиеся мечты и планы, несказанные слова и несовершённые объятия, умершие вместе с моими дорогими отцом и мамой, без которых я, как оказалось, гораздо несчастнее, чем мне могло бы представляться ранее при их жизни.

На деньги, которые в ту ночь в спешке сунул мне таксист, я наткнулся совершенно случайно, когда накинул плащ, чтобы пойти в прачечную на Уэст-Гайд стрит и сдать в стирку всё залежавшееся за много лет в шкафах дома бельё. Пересчитав найденные в кармане помятые купюры, я к своему удивлению обнаружил, что их слишком много. По-видимому, по невниманию в полумраке салона водитель ошибся и вернул мне сумму, во много раз превышающую плату за мой проезд. Вместе с деньгами я нашёл одну уже нечитаемую почти истлевшую и порванную записку и два чека: один – с автозаправочной станции «Филлипс 66», а другой – из магазина «Диковинки и древности Чубовски». Сложно представить, чем руководствовался странный кэбмен, подвозивший меня в ночь моего прибытия, однако было похоже, что он просто напросто выгреб из своего кармана всё, что у него там находилось. В памяти я попытался восстановить этот момент, и тогда мне действительно показалось, что он сильно и как-то неуклюже спешил, и чтобы поскорее отделаться от меня, не глядя, или в каком-то забытьи и помрачении отдал мне всё, что первым попалось под руку.

Вывод, к которому я пришёл, и рассеянность шофёра несколько озадачили меня, если представить, сколько времени потребуется этому человеку, чтобы вновь заработать такую приличную сумму. Поэтому, немного подумав, я принял решение, разыскать бедолагу и вернуть ему случайно отданные мне деньги.

Ранним утром следующего дня я направился в гараж, обслуживающий все аркхемские кэбы. В том же здании на Норд-Пибоди авеню располагалась и диспетчерская, поэтому у меня не возникало сомнений в том, что мне удастся разыскать нужного мне таксиста. Искомое место находилось неподалёку от дома: мне нужно было лишь пересечь широкую мощёную серым булыжником площадь Независимости, миновать прилегающую к ней улицу, и вот подгоняемый хмурыми предгрозовыми тучами я уже занырнул в приоткрытые ворота ангара.

– К сожалению, я не знаю, как его зовут, и не рассмотрел лица, поскольку было темно, – эти слова, произнесённые мной в беседе с одним из свободных на тот момент механиков, показали мне всю авантюрность моей затеи. – Но я запомнил марку автомобиля: это был Форд модели Т.

– Дело в том, мистер Эдвардс, что у нас есть несколько таких машин, и все они в ту ночь сновали по городу. Может, вы запомнили её номер? – потеряв ко мне всякий интерес и не надеясь на мою память, Бобби снова полез под автомобиль.