Вот и сейчас никто не стал оглядываться на какую-то девчонку в инвалидной коляске и вампира, который ее сопровождал. Перед тем как вылезти из машины, Франц нахлобучил на голову кепку с капюшоном, на нос – непроницаемые черные очки, а руки сунул в карманы, чтобы на пальцах не серебрилась и не шипела кожа, источая запах, как от горелой клеевой бумаги. Они оба оглядывались и, пускай не разговаривали, но думали явно об одном: подготовка к Призрачному базару была в самом разгаре, и этот базар явно обещал стать одним из самых грандиозных за последние сто лет.

За неделю до праздника обычный городской рынок всегда начинал расползаться вдоль и вширь, но на сей раз шатров было даже в два раза больше обычного. Новые один за другим вырастали из-под земли как грибы после дождя, самых причудливых форм и расцветок – полосатые, острые, горбатые или звездные, вышитыми красным на золотой ткани или полупрозрачные, как глаза и волосы тех, кто их устанавливал. К овощным прилавкам прирастали столы, нагроможденные сушеными травами, собранными на медовом рассвете, когда их будит дыхание древних богов, что делает каждый чай, заваренный с ними, особенным. К небу устремлялись шесты с атласными лентами – старинные игрища для детей, а рядом складывались высокие кострища, прокладывались дорожки из пурпурных тканей, расходящиеся в стороны, куда указывали медные таблички, дабы каждый мог найти и забрать вещь, зов которой привел его на праздник. Словом, вся городская площадь – безупречно круглая, как монета, и разделенная Немой рекой на две половины, но соединенная с помощью самого большого пешеходного моста, – выглядела как отдельный мир, самобытный и гулкий. Точно таким же был и весь Самайнтаун. Словно мозаика, которую кто-то раскрошил сапогом, а затем сложил обратно, он, кривой и неровный, все равно умудрялся сверкать на свету и привлекать к себе мотыльков.

Но как бы этот город ни старался расцвести, он все еще был обычным сорняком, упрямо одергивала себя Лора. Пускай прямо сейчас она везла в тубусе очередной способ сделать его лучше – кажется, семнадцатый по счету, ей было абсолютно плевать на Самайнтаун и всех, кто его населял.

«Что?! Снова перенесли автобусную остановку?! – взбесилась Лора, когда вдруг мельком заметила в проходе меж шатров пластиковую коробку с кучкующимися туристами, которая находилась в абсолютно неподходящем для того месте – на несколько метров дальше, чем она отмечала на прошлогоднем чертеже. – Там же с крыши капает, еще и закусочная рядом, из-за чего больше толкотни. Тупицы!»

Да, ей определенно плевать.

Больше, чем Самайнтаун, Лора не любила разве что толпы. В них ей было душно, тревожно. Она чувствовала себя так же, как когда впервые запуталась в рыболовной сети, прежде чем научилась щетинить чешую и перерезать ее хвостом. Чтобы не оглохнуть от гвалта спорящих торговцев, она сосредоточилась на чавканье луж у себя за спиной; на том звуке, который издавала поступь Франца, вальяжно плетущегося позади.

– Безвкусица, – брякнула Лора, когда катилась мимо статуй в человеческий рост, сложенных из жухлых ветвей. Лоси, кабаны, медведи, зайцы – животные, которым, как тотемам, поклонялись все те, кто мог становиться одним из них. Оборотни или, как они называли себя сами, versipellis. – Наставят какого-то мусора и думают, что это красиво… Эй, проехать дайте! – крикнула она каким-то грузчикам, заставившим тротуар коробками. – Ох, где же Душица… Сказала, что будет здесь. Но «здесь» – это где именно, а? Где мне ее искать, дурную? О! А это что такое? – Лора на секунду перестала ворчать и притормозила у прилавка с пестрой тканью и подписью «платки». – Кто-то распродает свои старые трусы? Ах, да, это теперь называется хендмейд!

– Это вообще-то дети из сиротского приюта шили, – заметил Франц не без укора, прочитав табличку с подписью чуть внимательнее, чем она.

– Хм, правда? Тогда понятно, почему они до сих пор сироты. Кому нужны криворукие дети?

Волочась следом, Франц сильно отставал, пока пялился на все подряд и трогал. Даже какую-то старинную лампу, к которой, судя по печатям Бафомет, означающим «проклинаю всех неверных», не стоило прикасаться голыми руками. Он намеренно всю ее облапал, пока бормотал:

– У тебя совсем нет сердца. Хотя чего еще ожидать от женщины, убившей своего возлюбленного ради ног.

Лора резко затормозила.

Каждый раз, когда Франц шутил об этом, он даже не представлял, насколько Лоре больно. Но нет, не потому, что она правда убила возлюбленного, – а потому, что она так и не получила желаемое. «На кой черт я вообще трепалась?!» – отругала она себя, но тут же вспомнила, кто был «треплом» на самом деле: не она, а водка. Кто-то особо щедрый отблагодарил Джека целой бутылкой в прошлом году, и поскольку сам Джек не пил, а у Франца как раз закончился кофе, они разделили ее на троих. Лора плохо помнила события того вечера, но зато она хорошо помнила их круглые глаза, когда вывалила им почти всю свою подноготную вплоть до самых интимных подробностей, прежде чем вытошнить в миску с попкорном и завалиться с коляски под стол.

– Я тебя предупреждала, Франц. Еще хоть слово об этом, – произнесла Лора серьезно, обернувшись к нему. – И твоя задница поменяется местами с головой. Будешь как Джек.

Франц вернул лампу на лавку, за которой храпела беззубая старушка вместо того, чтобы пытаться ее продать, и скривил лицо.

– Тебе бы рот с мылом помыть, – сказал он.

– А тебе рожу, – ответила Лора. – Сделай одолжение, помоги найти Душицу. Или, по крайней мере, иди молча. Забыл свое место?

Она развернула коляску, чтобы продолжить путь…

И едва успела убрать пальцы, когда на подлокотник ее кресла неожиданно приземлился кроссовок Франца.

– Слушай сюда, рыбья икра. – Он наклонился к ней низко-низко, отчего кепка съехала ему на глаза, а нижние пряди его волос, в разы длиннее верхних, защекотали ей лоб. Лора дернула колеса, пытаясь отъехать назад, но задранная нога Франца крепко вдавливала кресло в землю. Тот налегал на него всем своим весом, и Лора заскрежетала зубами, послушно убрав руки, но только чтобы он перестал так давить – подлокотник уже скрипел, готовый проломиться. – Думаешь, раз ты калека, то все обязаны тебя терпеть? Хватит меня терроризировать! Я тебе не шавка, которую шпынять можно, усекла?