Однажды вечером, когда мы ложились спать, я сказала Лике:

— Знаешь, человек, построивший этот странный дом, в каком-то смысле исполнил мою мечту.

— Жить в лесу?

— Не совсем, скорее в крепости. Я, когда маленькая была, мечтала, что вырасту, построю себе крепость, поставлю часовых по периметру, буду там сидеть, а они будут меня охранять и никто не сможет меня оттуда достать, а если кто-то приблизится к крепости, часовые начнут стрелять. Не сразу, конечно, сначала они крикнут: «Стой, кто идет?!» — и только потом откроют огонь, а я буду спать в темной маленькой комнате на вершине башни, читать книжки, смотреть на бескрайние поля вокруг и знать, что мне не нужно оттуда выходить никуда. Этот дом... это, конечно, не крепость, но вокруг тайга, к нему даже тропинки нет. Может, человек, строивший его, думал о чем-то похожем.

Лика села на кровати, в темноте было не разобрать ее выражение лица, но голос прозвучал удивленно:

— Что у тебя было за детство, что ты мечтала быть запертой в башне?

— Давай спать, — я уже пожалела, что брякнула это ей, — ненавижу трепаться о своем детстве.

16

Макароны закончились, закончился газовый баллон для горелки, топить печь мы так и не научились. Нас никто не смог найти, а может, даже и не пытался. Оставаться в доме — хотя в нем и было определенно безопаснее, чем в лесу, — мы не видели смысла. К тому же становилось все холоднее, все чаще шли дожди, приближалась осень, и мы понимали, что скоро наступят настоящие холода и мы уже не сможем выйти из леса.

От найденной в доме карты особо не было толку: мы понятия не имели, где находимся. Может, мы вообще уже в Финляндии и, когда выйдем из леса, увидим не разбитый асфальт и бабушку, продающую пирожки у обочины, а гладкую аккуратную дорогу и фермера Йоханнеса.

Мы видели на карте, что похожих безлюдных озер в Карелии были десятки, определить, какое из них наше, было невозможно, но в любом случае выглядело так, что правильнее двигаться на юг: там больше деревень. Мы собрали вещи: закутали спички в полиэтилен, из него же сделали что-то похожее на куртки, взяли остатки чая, сахара, кастрюлю — и двинулись на юг.

Погода портилась. Ночевать в лесу без костра стало невозможно, однажды ночью выпал снег, но, слава богу, у нас теперь были спички, и вечерами мы разводили огонь и следили за ним по очереди. Идти стало тяжелее, казалось, передышка в доме не принесла новых сил, а отняла последние. Мы выпиливали зарубки на деревьях, чтобы, если что, вернуться обратно к дому. У меня снова начались головные боли.

— А почему ты после развода с отцом осталась? — спросила я однажды Лику.

Последние дни мы почти не разговаривали, молча шли по лесу друг за другом, стараясь двигаться точно по прямой.

— Да это как-то не обсуждалось, — сказала она. — Отец просто сказал, что я остаюсь с ним, и все. И забрал меня. Мама с ним боялась спорить.

— Круто. Обычно отцам плевать на своих детей, а он тебя забрал.

— Мой отец — сложный человек. Я в детстве его очень боялась, хотя он не бил меня, ничего такого. Но я все равно его боялась. Я хотела остаться с мамой, но меня никто не спрашивал, как ты понимаешь. Сейчас я лучше отца понимаю, он хороший человек и любит меня очень, но в детстве мне он казался настоящим монстром. Я только недавно поняла, что мне с ним на самом деле очень повезло.

Мы остановились. Я выпиливала черточку на сосне, Лика, воспользовавшись моментом, села на землю и обхватила ноги. Небо заволокло низкими серыми облаками. Снова начинался дождь.

17

Дождь лил три дня практически без остановки. Полиэтилен больше не спасал, мы промокли и продрогли. Развести костер не удавалось; мы пытались сделать небольшой домик из веток и развести огонь внутри него, но ничего не получалось. Мы больше не спали: было понятно, что если заснем, то уже не проснемся. Стало слишком холодно.

Я продолжала идти и пыталась подбадривать Лику, но на самом деле уже сдалась. Я понимала, что нам не выжить. Мы делали остановки часто, слишком часто, было ясно, что после очередной остановки мы не сможем идти дальше. Так и произошло.

В тот день мы присели отдохнуть на минуту, Лика привалилась к сосне. По полиэтиленовому капюшону стучал дождь. Болели глаза, уши, в голове шумело. Ноги, руки, живот — все было мокрым, я будто была наполнена водой изнутри, еще немного, и я впитаюсь в мох, уйду под землю, стану ее частью. Пока снег не накроет мое тело... Стук дождя по капюшону. Резкий запах хвои и мха.

— Знаешь, сказать хотела. Ты про болото и водяного или еще какую-то чертовщину рассказывала, нужно было тебе в ответ рассказать, но я не хотела еще больше нас накручивать. Я тоже видела кое-что в детстве. Я из дома тогда убежала в лес, думала, там лучше будет. И заблудилась. Ходила по лесу, кричала, ночь наступила. Из-за деревьев стали тени выходить, они подходили ко мне, трогали, тормошили, шептали мне на ухо всякое. Я под дерево какое-то забилась, уши закрыла и кричала, звала, но никто не пришел на помощь. А потом утро наступило и тени исчезли. И я смогла найти дорогу каким-то чудом. Боялась, что родители на этот раз точно меня убьют, но они спали еще и не заметили, что меня ночью дома не было. Я через окно залезла в свою комнату, одежду грязную спрятала под кровать. Потом соврала, что не знаю, где она. Надо было постирать и высушить самой, я глупая была еще, маленькая. Но я не об этом хотела сказать. Тени в этом лесу — они такие же, как в моем детстве, и точно так же ничего не делают, только пугают. Может, это призраки умерших тут людей, как думаешь? И они не могут на нас напасть, могут только пугать. Или, может, нет здесь ничего и их вызывают головная боль и усталость.