– Что такое северный поток, или штамп?

– Мир мертвых, несколько иной, чем представляете себе его вы, люди. Он намного сложнее и проще ваших представлений. Существа, в нем обитающие, питаются не столько душами, сколько переживаниями. Пыльцой, слизанной с душ. Они, конечно, могут утащить сейчас тебя с собой в глубокие камышовые заросли Стикса и слизывать твои переживания до скончания дней. Но у меня, дружище, на тебя планы.

– Какие еще планы?

– Так вот, мир мертвых – это серьезно. Некоторые думают, что ад находится в определенном месте, где черти в котлах варят людей в кипящем масле. Отчасти это так и есть. Есть только одно «но». Если это место находится в твоем уме, то значит, это определение вполне себе верно. Ум – это не какое-то отдельное царство. Это пространство для деятельности. Ум существует отдельно, а разум – отдельно. Разум в данном случае – это то, что составляет часть души, то есть личности, обитающей в сердце. Качество характера и опыта переживаний – это разум. А сам опыт – это, скорее, ум. Вот фурии и питаются этим опытом. Как и все оборотни, живущие в области ума. Поглощая легкий налет с поверхности твоего энергетического поля, они делятся чём-то своим. А оставлять это себе или выбрасывать – решать тебе.

Тем временем одна из фурий подкралась ко мне еще ближе и начала стегать длинным черным раздвоенным языком в воздухе, как кнутом. Осторожно ухватившись за мое предплечье своими морщинистыми пальцами с когтями, она завибрировала, как стиральная машинка при отжиме в тысячу оборотов. Тело мое тоже завибрировало, я открыл глаза и нагло уставился в её темно-зеленые, почти черные зрачки.

У меня будто выключили звук, заменив его в голове лёгкой прелюдией из музыкальных нот и пения хора. Хор пел о чём-то простом, о молоке или о хлебе. О дороге, что, может быть, уходит в небо, или ручье, который пережил многих и переживёт меня. Зелень её глаз пьянила и завораживала. Они немного потемнели и даже отчасти приобрели кофейный оттенок. И в тот же миг стали жёлтыми до невозможности. Зрачок растворился в этой невыносимой желтизне. И вихрем ушёл ко дну. Я отправился за ним. Меня просто засасывало в это солнечное море водоворотов и откровений. Я как будто подобрался к самому хрусталику и сквозь толщь её взгляда увидел длинный тёмный коридор. Запахло сыростью. Я словно протискивался сквозь неудобный сырой сумеречный тоннель. Левой рукой я шарил вдоль старой кирпичной стены, постоянно стряхивая с неё паутину и неизвестно еще какую мерзость. Вдруг моя ладонь в темноте наткнулась на преграду.

Он стоял ко мне в пол-оборота и тяжело дышал. Я прищурился и разглядел невысокого лысеющего человека в длинном пальто и кепке. Он достал из стального портсигара сухую папиросу и, учтиво прищурившись, попросил огоньку.

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– Я, в отличие от вас, милостивый государь, – ответил он, картавя, – нахожусь в привычном своём состоянии. Я, как говорят немцы, der Geist der Zeitlosigkeit. А вот что здесь делаете вы? На тупого контактёра из партийных экстрасенсов вы не очень-то похожи. Где вы совершенствовали своё НЛП?

Я замешкался. Достав из кармана зажигалку, чиркнул несколько раз, осветив его лицо. Оно показалось мне удивительно знакомым. Так выглядит твой самый обычный старый сосед. Тот, кто всегда рядом. У кого не стыдно попросить сахару и спичек. Кому нестрашно занять до получки. «Раздавить» с ним пол-литра в гаражах.

– Наверняка у меня нет утвердительного ответа на этот вопрос, – произнёс я и почему-то расхохотался. Он взял из моей руки зажигалку, несколько раз крепко затянулся прикуренной папиросой и неожиданно извлек из кармана своего пальто огарок свечи.

– В храме на петроградке спиздил, – прошептал он, перекатывая папиросу одними губами в правый угол рта, – за такую кто-то по-хорошему полтину выложил. За сорокоуст или во здравие. А я вот таков шельмец, батенька, оказался мерзавцем. Ну да нам с вами народ многое простит. Должен простить. Вернее, не простить не может. Христиане все-таки. Хотя и редкостные эгоистичные свиньи.

Он зажег огарок и в тоннеле стало уютнее.

– Куда пойдём? – как-то отстранённо спросил я, а потом добавил: – Странно вы говорите!

– Пиздеть легче, чем носить бревно. Последний раз доводилось мне общаться с человеком вроде вашего еще при Никите Сергеевиче, в оттепель. – Он почесал огромный морщинистый лоб, спускаясь вертлявыми желтыми пальцами к рыжей редкой бороденке. – Там одна дамочка вызывала мой дух посредством электрического тока и банки с царской водкой. Дура редкостная. Я ей причинное место показал и был таков. А знаешь, что им всем от меня надо?

– И чего же? – спросил я как можно равнодушнее.

– Я единственный, знаю где находится комната, – очень тихо проговорил он и, не церемонясь, выкинул окурок прямо мне под ноги.

– Мне плевать на вас и на вашу комнату, – обижено произнёс я и закутался в пуховик, – холодно и домой хочется.

– Хочешь сказать, что тебе не интересно, где находится комната? – Он нагло схватил меня за грудки, задышав мне в лицо селёдочно-луковым перегаром.

– Ну, ладно, достаточно. – Я оттолкнул его в сторону и поправил рукав. – Говори быстро, что у тебя там за комната, и отваливай.

– В Кремле есть тайная красная комната, – начал он очень серьезным тоном, – в которой находится тот самый секретный чемоданчик с красной кнопкой. В ваше время все думают, что президент держит руку на пульсе, ласково проводя пальчиками по ней. А он даже не знает, где она находится. От этого и волнение. У Запада изжога от чувства того, что у нас есть это великое орудие. У нас – от того, что оно есть, но мы не знаем где. Черти об этом, конечно, догадываются, но не более. Все разведки мира пытались и пытаются развеять этот парадокс. А наши тем временем ищут. А я знаю где она. Я её сам и прятал. Вот так, батенька.

– Что это за красная кнопка?

– Древние называли её просто и ёмко – «кавыка». Это прямая связь с ним, с Богом. Нажал и алё. Понял?! Помнишь, как там в откровении тот чудак писал: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет». Катаклизм, конец всему, Армагеддон! Поэтому и нужно поддерживать связь с высшими силами.

– А зачем? – глупо спросил я.

– Тут всё в устройстве мира. Но не о том, что по телевизору тебе показывают, а о настоящем, истинном! Люди за всю жизнь должны вырастить всего два предмета. Предметы эти – хвост или крылья. И выбирать, конечно, самому человеку, что и когда отращивать. Нет, речь не идет о правильном питании или витаминных добавках. Речь идет о смысле жизни и о природе вещей. Одни всю жизнь стремятся стать демонами и усиленно отращивают хвосты. Другие наверняка метят в ангелы и растят пушистые крылья. Этот механизм, как и принцип, прост, если вы читали в детстве историю про Пиноккио. Деревянный мальчик лгал, и у него невыносимо увеличивался его нос. Так вот мы и есть этот самый деревянный мальчик с чем-то виляющим сзади или шуршащим за спиной. А у большинства в наше время ещё и аллергия на пух и перо… и невыносимый зуд в заднице. Особенно у чертей. Вот был бы ты с хвостом, тогда понял бы… зачем, – усмехнулся он и улыбнулся. – В наше время все уже позабыли основы основ, но мой долг – напомнить тебе об этом. Особенно перед важнейшим шагом в неизвестное и тайное, которое тебя ожидает.