Норов обернулся туда, где боярышня стояла, а ее и не увидал. Вот то и напугало до синевы в глазах!

– Настя! – крикнул грозно, будто ворога стращал.

– Здесь я, Вадим, – боярышня выглянула из-за его плеча, видно, пряталась за его спиной от охальника.

– Ступай-ка за мной, – прихватил кудрявую за руку и потянул от крепостной стены. – Чую, народ соберется глядеть на такое-то. Ульяна прибежит, за ней Илья потянется, а потом и Никешка прискачет козлом.

Шагал широко, тащил за собой девушку, не разумея, что бежит она за ним, не поспевает. Малость пропетлял по роще у реки, а потом опамятовел, оглянулся на Настасью. Та, запыхавшись, силилась смахнуть кудри со лба, а они, злосчастные все наскакивали.

Норов ненадолго глаза прикрыл, чтоб не любоваться, а потом повернулся и принялся за боярышню:

– Сей миг отвечай, почто явилась?! – и кричать не хотел, но и смолчать не мог.

– Тебе кулаком стукнуть промеж глаз, – Настя взглядом жалобила, слезу пустила, а та, блесткая, покатилась по гладкой щеке.

Норов опешил и задумался. Однако молчал недолго:

– Эва как… А чего рыдаешь? Загодя кулак свой жалеешь? Неведомо, кому больнее будет. Кулачишко-то у тебя невелик, – склонил голову и подался к Насте. – На, стучи коль охота есть.

Настасья руки за спину убрала, но – вот чудо – не смолчала:

– И еще к ответу призвать, – вздохнула тяжело.

– Вон как, – наново озлился. – Это за какие такие грехи, а, Настя? Чем обидел тебя?

Настасья замялась, принялась кончик косы теребить, все глаза отводила, а потом еще и румянцем полыхнула. С того у Вадима едва удар не случился: вздумал орать дурниной, но унял себя. Заговорил тихо:

– Самому гадать? Ладно, пусть так. Свадьбой донимал? – глядел на Настасью неотрывно, видел, что промахнулся и наново стал пытать: – К отцу Иллариону не свёз? – и опять разумел, что не об том речь.

Умолк, принялся думать. Мыслишки всякие на ум прыгали, а он возьми, да ухвати самую дурную из всех. Припомнил, что Илья ему говорил о ходоке, вслед за ним – Ульяна, да и Никеша потешался вовсю. То виделось Норову полоумием, враньем Настасьиным, но не смолчал и высказал:

– Настя, – подошел поближе, склонился к боярышне, – ты часом не подумала, что я на других заглядываюсь? – сказал и глядел на то, как Настасья голову поднимает и смотрит так, что хуже некуда: глаза бирюзовые потемнели, брови сошлись у тонкого переносья.

Если б сей миг перед Норовым из-под земли выскочил чёрт, он бы так не изумился, как теперь.

– Ай не так? – Настя глаз не отвела, глядела прямо и, по всему видно, удерживала слёзы.

– Это кто тебе такое в уши навтолкал? – Норов прищурился, цапнул Настасью за плечо и к себе потянул. – Говори, молчать не смей. Сразу упреждаю, клеветнику язык вырву и засуну в иное место.

– Сам себя накажешь? – Настя и не испугалась вовсе, а с того Норов поверил во все ее слова и обиды; оробей она, опусти голову, так понял бы, что врет, а тут иное – горькое, но честное.

Обмер Вадим, потерялся совсем, но Настасью держал крепенько и отпускать не собирался. Еще сколько-то времени вспоминал как дышать, а провздыхался, заговорил:

– Настя, ты приболела? Может, голову напекло? Иль съела чего скверного? Я всякое свое слово, какое тебе говорил, помню. Об таком промеж нас разговора не было. От меня слыхала, что ходок я? Скажи, что ты мнишь-то обо мне? Я полоумный? Дурак какой?

Настасья еще малое время донимала его темным взглядом, а потом затрепыхалась да и скинула его руку:

– Мне не говорил, а вот иному рассказал. Все поведал и ничего не утаил! – голос ее взвился, полетел по рощице и развеялся над рекой. – Вот тут и говорил, вот на этом самом месте! Вадим, ты сюда привел, чтоб мучить меня?! Больно мне, горько! – прижала ладошку к груди. – Вот здесь огнем горит! Дышать не могу!

Норов взвыл!

– Настя, Христом богом прошу, не изгаляйся! Сколь еще прикажешь пытку такую терпеть?! – схватил бедняжку, встряхнул так, что кудри ее взметнулись. – Какие другие?! Об чем ты?! Кому говорил и об ком?! Смолчишь сейчас, я тебя порешу и сам издохну!

– Ты в глаза мне смотрел и врал! Ты дядьке Гуляеву об дочке его сказать не постыдился! Не первая она, и не последняя! Сколь было таких Глаш, сочтешь?! – высказала и треснула кулачишком об Вадимову грудь. – И меня торговал! Злата сулил! Не так?! И скольким потом обещал всякое?! Пусти, пусти! Видеть тебя не могу!

Билась в его руках, рыдала, а Вадиму хоть вой. Обнять хотел, так не далась, толкала от себя, тем и сердце ему рвала.

– Видеть не хочешь? – Вадим не без труда выпустил Настасью из рук, шагнул от нее. – Так зачем вернулась?