«Дом-утюг». Дагерротип 1904 года

Максиму Горькому принадлежит интересное определение американских высотных домов – «скребницы неба», которое не прижилось. В его времена дома в Нью-Йорке превысили высоту в двадцать этажей, что поражало воображение. За год до приезда в Америку Ильфа и Петрова здесь вознесся 102-этажный Эмпайр Стейт Билдинг с мачтой для причаливания дирижаблей: «Душа холодела при виде благородного, чистого здания, сверкающего как брус искусственного льда».

Высочайшее в мире здание возводилось в самые тяжелые годы Великой депрессии, поэтому Эмпайр воспринимался как символ надежды и манифест незыблемости капитализма. В 1945 году великая архитектурная доминанта подверглась смертельному испытанию. Бомбардировщик Б-25, сбившись в тумане с пути, врезался в башню на уровне 78-го этажа. Один из моторов, пробив семь стен, упал на крышу соседнего дома. Гигантская несущая конструкция Эмпайра, на которую пошло триста тысяч тонн стали, выдержала удар без видимых повреждений.

Однажды увидав на Пятой авеню светофоры (еще не укоренившееся и вычурное слово), Маяковский прозвал их «уличными полицейскими маяками». Со строк поэта в российский лексикон начинают активно проникать американизмы. Любопытно, что в русском языке наряду с утвердившимся в конечном итоге «небоскребом» (кальке с английского) некоторое время использовался синоним «тучерез».

Илья Эренбург писал: «Кому неизвестно, что Венеция – сказка для влюбленных или для англосаксов; что Вена – томик новелл, невзыскательных и старомодных; что Париж сложен и запутан, как классический роман…» Нью-Йорк обрел большинство перечисленных качеств в новеллах О. Генри, сегодня несколько старомодных, где в лабиринте узких улиц встречаются влюбленные, где рождаются трогательные городские притчи.

Уильям Сидни Портер, взявший псевдоним О. Генри, как и большинство населявших Нью-Йорк, был пришлым. В молодости аптекарь, ковбой и коммивояжер, осужденный за растрату банковский клерк, он не просто принял этот город, но оказался его самым популярным бытописателем. Вавилон-на-Гудзоне, Багдад-над-Подземкой – цветистые образы О. Генри, ставшие эпосом самого американского города.

Историческое ядро мегаполиса – длинный и узкий остров Манхэттен – нарезан строго расчерченной сеткой авеню и улиц, имеющих свои порядковые номера. Военный топограф Де Витт, в 1811 году разлиновавший схему для упорядочивания городского строительства, не предполагал, что сей план назовут «самым крупным памятником американского классицизма».

Верх рационализма, античная гипподамова система, создавшая две с лишним тысячи прямоугольных унифицированных нью-йоркских блоков, породила в эпоху небоскребов неожиданный романтический эффект. Горожане прозвали его «манхэттенхенджем». По аналогии с древними мегалитами британского Стоунхенджа четыре раза в год восходящее или заходящее солнце доступно для наблюдения с параллельных улиц Манхэттена, проложенных, согласно плану, перпендикулярно к городским авеню.

Как подметил культуролог Петр Вайль, Нью-Йорк возвращает к «Колумбовым ориентирам», ибо здесь все соотносят себя со странами света: «на северо-восточном углу», «двумя кварталами южнее», «западная сторона улицы». А собственным нулевым меридианом служит респектабельная Пятая авеню, от которой ведется отсчет восточной и западной половин Манхэттена.

Чуждый упорядоченности О. Генри находил уголки, не подчинявшиеся строгой городской табели. Узкий и извилистый Бродвей, бывшая индейская тропа, «гуляет» сам по себе. Идущий через остров по диагонали, Бродвей оставляет треугольники небольших площадей, которые О. Генри населял обаятельными персонажами. Его младший современник Сергей Есенин, окрестивший Нью-Йорк «Железным Миргородом», признавался: «На наших улицах слишком темно, чтобы понять, что такое электрический свет Бродвея. Мы привыкли жить под светом луны, жечь свечи перед иконами, но отнюдь не пред человеком…»

Другим топографическим исключением оказалась бывшая деревушка Гринич-Виллидж, поглощенная городом, но сохранившая имена, а не номера улиц. В начале прошлого века Гринич-Виллидж был итальянской колонией в Нью-Йорке, известной производством дамских шляп – бизнес сколь доходный в те времена, столь и артистический. Затем сюда пришли поэты и художники. О. Генри в «Последнем листе» писал: «В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквер улочки перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два… И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы».

Триумфальная арка в честь первого президента Вашингтона венчает декадентский Гринич-Виллидж, приют литераторов, музыкантов и бунтарей, и открывает чуждую ему буржуазную Пятую авеню. Зимой 1917 года, взобравшись на арку, французский скандалист-дадаист Марсель Дюшан провозгласил Гринич-Виллидж независимой республикой американской богемы. Так «столица мира» обрела собственный «Монмартр» и свою культовую мифологию.

Нью-Йорк, несмотря на почтенные голландские корни, британское колониальное прошлое и определяющее влияние на историю Соединенных Штатов, город относительно молодой. Никакой архитектурной «седой старины» здесь нет и в помине. Исключение составляет чопорная английского классицизма часовня Святого Павла 1766 года на Бродвее, пережившая Войну за независимость, городские пожары, дикий капитализм и рухнувшие совсем рядом две башни Всемирного торгового центра после террористической атаки 2001 года.