Тогда Оюана рывком подняли на ноги. Он в полуобморочном состоянии безвольно повис в чужой хватке. Распустившиеся волосы упали волной на лицо и скрыли мир.

Затем он понял, что над ним кто-то стоит. Знакомая невысокая фигура, некрасивое лицо над золотом доспехов. Восходящее солнце озаряло силуэт со спины.

Оюан был слишком измотан, чтобы ощутить ненависть. Он просто понял, кто это.

— Ты.

Руки, державшие его, сжались, карая за такое неуважение.

— Я, — согласился Сияющий Король. — Прости, что приказал держать тебя, но осторожность лишней не бывает.

В его юном лице не было мягкости, однако и жестокости тоже не оказалось. Оно сияло жизнерадостной силой, которой Оюан не понимал. Очевидно, сам он подобных чувств никогда в жизни не испытывал.

— Хочу сберечь свои оставшиеся конечности.

Чжу Чонба — вот как его звали, вспомнил Оюан. Монашек. Это он тогда, в Иньтяне, с отрубленной рукой повалился к ногам генерала… Если бы Оюана не держали, он бы вцепился Чжу в горло. Прыгнул бы — и тут же, как когда-то Чжу, рухнул бы на колени в крови и грязи. Он с горечью подумал: есть невольное милосердие в том, что ему не дают напасть.

— Ничего личного, — сказал ему Чжу. — Мы с Чжанами стали более близкими соседями, чем хотелось бы. А мне не хватает сил разбить их в одиночку. Вот я и подумал: если объединиться… — Он пожал плечами. — Сказано — сделано.

До генерала не сразу дошел смысл слов Чжу, а когда дошел, показался абсурдным. Ведь он убил Шао, разве это не решило одним махом все проблемы?

— Ты отбираешь у меня армию. — Сквозь забытье пробилась боль. — Ты отбираешь у меня судьбу.

Чжу обернулся к нему. Широкий лоб, решительный рот, острый подбородок. Ни тени щетины, как и у самого Оюана, загар темный, точно панцирь насекомого. Это было жесткое лицо, но на миг оно смягчилось.

— Мне ваша судьба ни к чему. У меня своя есть. И войско я вовсе не отбираю, а заимствую на время, чтобы разбить Чжанов. Покончив с этим, мы с вами отправимся на север, в Даду, где разобьем Главного Советника и центральную армию. Это и так входило в ваши планы. Затем, после захвата столицы, я дам вам убить Великого Хана. — Солнце, поднявшись над золотым шлемом Чжу, сверкнуло в глаза Оюану. — Вы ждали отмщения… сколько лет? Сможете подождать еще чуточку.

Оюану каждый день — каждый час, каждый удар сердца — был невыносим. Трудно и страшно поверить, что ждать настолько больно. Чжу не понять. Ибо поверить в такую муку, какую испытывал Оюан, может лишь тот, кто сам ее пережил. Оюан знал это по собственному опыту. Он страшился того, что замыслил сделать с Эсенем, собирался с духом. Каждый миг ожидания казался маленькой смертью, но это ни в какое сравнение не шло с тем пламенем, которое сжигало его сейчас.

Оюан понял — и чуть не сгорел от стыда, — что готов на что угодно, лишь бы вернуть себе армию. Он бы упал на колени и умолял Чжу войти в его положение, если бы верил, что это поможет. Ползал бы и унижался на глазах у обеих армий, ибо что значит честь в сравнении с болью?

Но у него нет власти. Откупиться Оюану тоже нечем, а его честь ценна разве что ему самому.

— Я знаю, вы меня ненавидите, — сказал Чжу. Он не был ни жесток, ни добр; его беспечное юное лицо сияло надеждой и предвкушением, свойственным человеку, которому даже не снилось, что будущее может оказаться нерадужным. — Знаю, что и в победу мою вы не верите. Но я намерен победить любой ценой. И сделаю это. Просто подождите, генерал, — ваше желание исполнится.

— Согласен.

Интянь

Он стоял у зарешеченного окна, когда Ма вошла с подносом и в сопровождении стражников с мечами наготове. В пустой темной комнате так резко пахло свежим деревом, что никакие дразнящие ароматы внешнего мира сюда не проникали.

На первый взгляд силуэт напоминал стройную босую наньжэньскую женщину в белой рубахе. Дневной свет смягчался, проникая сквозь прозрачную оконную бумагу и решетку, ложился теплыми желтыми полосами на маленькие сжатые руки женщины, на свободно ниспадающие волосы.

Странный разрыв между воображением и реальностью. Ма в ночных кошмарах являлся генерал Оюан, демоноподобный монгольский евнух-генерал в сверкающих доспехах. Времена года сменяли друг друга, отцовские мятежники один за другим гибли от его рук, и все ближе и ближе он подступал к Аньфэну. Все знали: когда он перейдет широкую реку Хуай и разрушит глинобитные стены Аньфэна высотой в четыре чжана, пощады не будет никому.

Никто не сумел его остановить, да хотя бы замедлить. Даже ее отец не смог.

А Чжу смогла.

Но тогдашний ужас не вязался у нее с этой фигурой, раздетой до исподнего, точно женщина, которую собираются продать как военную добычу. Какой беззащитной она, должно быть, себя чувствует — все, что предназначено лишь для взгляда влюбленного, выставлено напоказ: босые ноги, распущенные волосы. Сам взгляд Ма уже был оскорблением.

Женщина у окна обернулась. Лицо ее затеняли волосы. У Ма по спине пробежал холодок. В этом движении было… что-то неправильное. Невозможность понять, кто перед тобой, побуждала испуганно отшатнуться — как от хищника, повстречавшегося в диких местах, или от сумасшедшего, выкрикивающего бессмыслицу на улице. Женственный образ не разбился, но пошел рябью, словно отражение в неспокойной воде.