Подготовка к походу — всегда неизбежная головная боль. Оюан в теории это понимал, он пятнадцать лет был воином. Однако на сей раз даже обычная задержка наполняла его убийственной яростью.

— Найдите человека, ответственного за ошибку, заверните его в ковер и прикажите другим солдатам забить провинившегося до смерти. Затем дай им пару дней на то, чтобы исправить неполадки. Иначе всех ждет та же судьба.

Чу поморщился и обменялся с Гэном взглядами через стол, заваленный картами. Шао и бровью не повел. Он сидел в сторонке, скрестив руки на груди и отвесив челюсть. Большеглазый, с ровным загаром, Шао был довольно хорош собой, но глубокая неприязнь делала Оюана пристрастным. Взгляд командира казался ему рыбьим.

К раздражению Оюана, в конце совещания Шао встал и вышел из комнаты вслед за ним. Генерал был бы рад не общаться с командиром до самого Даду. А то и дольше.

Он остановился и коротко уточнил:

— Вы что-то хотели, старший командир?

Шао молча смотрел на него.

Едва заслышав шум за спиной, Оюан стремительно развернулся с клинком наголо, но не успел. Веревку уже накинули ему на шею.

Перед глазами мелькнуло неприкрыто довольное лицо Шао, веревка затянулась, и стало темно.

Очнувшись, Оюан кое-как попытался подняться. Им двигал инстинкт раненого солдата: встать! Убежать! Ноги не держали. Голову сдавила жуткая боль. Пошатнувшись, он упал на одно колено. Животная часть его существа корчилась от боли и умоляла замереть, чтобы полегчало. Но другая часть — та, что готова была на все, лишь бы не думать, не чувствовать — мучениям радовалась. Оюан целиком отдался боли и с трудом поднялся на ноги.

Темницу так долго не использовали по назначению, что в ней ничем не пахло. На запыленном полу остался след там, где волокли его бесчувственное тело. С двух сторон находились дощатые заслоны. За дверью, забранной железными брусьями, — коридор с влажными земляными стенами. Значит, он в подземелье. Оюан смутно помнил, что в резиденции губернатора располагался и полицейской участок. Генерал не удостоил его визитом. В отличие от Шао. Тот всегда знал, где прятать тела.

Шао Гэ, предатель чертов. Сквозь головную боль наконец-то пробились эмоции. Генерала захлестнула чистая ярость. Ладно, пусть Шао не согласен с его методами. Но разве похоже, что Оюан проиграет? Разве можно проиграть, исполняя предначертанное? Ну, ненавидишь ты меня, так стисни зубы и помогай молча. Нет же, он по каким-то непостижимым причинам решил все усложнить. Ярость Оюана росла, пока не стала неотличима от боли. Он понятия не имел, как будет выбираться отсюда, только когда выберется — вернет Шао должок. Покричишь ты у меня…

Ожидание тянулось бесконечно. Наконец в коридоре послышались шаги. Оюан выпрямился — фитилек в пламени агонии. По крайней мере, Шао не забрал его доспехи. Злоба вскипела при мысли, что его могли бы раздевать, прикасаться к нему, пока он был без сознания.

Едва Шао появился, Оюан выпалил:

— Я отдал бы тебе трон!

Шао поставил на пол какой-то поднос. Углы его рыбьего рта были уныло опущены.

— Вот-вот. Вы в это верите. А я сомневаюсь. Если у наньжэньских мятежников есть Мандат, отчего же он не снизошел на меня, хотя я тоже владею армией и мне обещан трон? — На ярость Оюана он отвечал покровительственным спокойствием, как рациональный человек, снизошедший до беседы с истеричкой. — Трон вы отдали бы. Но теперь мне ясно: это не в вашей власти. Вы только посмотрите на войско! Под вашим командованием оно на грани развала. Ради Эсень-Тэмура вы сбили бы девять солнц стрелой с неба, но до тех, за кого вы по-настоящему в ответе, вам нет дела! Чем больше я за вами наблюдаю, тем это очевидней. Мне нужен трон — что ж, я его и без вас получу. Генерал, передайте мне командование. И я вас отпущу.

Оюан схватился за прутья решетки. Шао даже не вздрогнул, и это всколыхнуло в пленнике пламенную злобу.

— Отпустите? Так же, как командиров Яня и Бая? — Оюан всегда говорил скрипуче, в самом нижнем регистре, чтобы голос звучал по-мужски. Но после недавней удавки сипение дошло до предела. — Да будьте вы прокляты со всеми своими предками на восемнадцать поколений назад! Вы что же надумали — лишить меня возможности отомстить?

— Я убил Яня и Бая не ради удовольствия. Мне пришлось так поступить, — холодно ответил Шао. — И вас я права на месть лишаю не специально. Заметьте, пусть не от вашей руки, но Великий Хан непременно умрет. Поэтому проявите благоразумие. Я даю вам шанс освободиться. Уйти. Жить.

Шао знал Оюана достаточно хорошо, чтобы задеть, но недостаточно — чтобы понять. Голова у того болела, хотя и не настолько сильно, чтобы заглушить иную боль, от которой рушился мир. Если Оюан не убьет Великого Хана, откажется от мести на полпути, тогда все, что он принес в жертву, все, что сотворил…

По лицу Шао можно было изучать любые оттенки презрения.

— Если вы не передадите мне командование войском, придется принять его после вашей гибели в результате несчастного случая. Разумеется, с глубоким прискорбием. Так что выбор у вас простой. — Он носком башмака пропихнул поднос сквозь щель под дверью. — Вот это — быстрая смерть. Постарайтесь не поперхнуться собственным языком, как бедный командир Бай. Будет лучше, если окружающие не догадаются, что я вас убил. Подобные вещи обычно подрывают доверие к командиру. — Его взгляд скользнул по запястьям Оюана, губы тронула отвратительная усмешка. — Знаете, я подумывал вручить вам нож, чтобы вы вскрыли себе вены. У вас к этому явная склонность. Но передумал.

Еще никогда и никого Оюан не ненавидел так, как Шао в этот миг. Он схватил поднос и швырнул об решетку. И только когда деревянные плошки раскатились по полу и замерли, понял: Шао предусмотрительно встал подальше, чтобы не долетело.

— Значит, медленно. Я не против подождать. Вас ждет несколько крайне неприятных дней. Но вы же всю жизнь смакуете собственные страдания, верно? — Шао задержал взгляд на Оюане. — Когда все будет кончено, я помолюсь за вас. Не думаю, что многим евнухам выпала такая честь — чтобы молитву за них возносил Император.