Баосяну вдруг стало противно от ее непроницаемой маски. Ему нужно увидеть правду, докопаться до свидетельств своего преступления… Он выпустил ее руку и резко сказал:

— Вам нет нужды притворяться. Только не передо мной. Я знаю, что вы любили генерала Чжана.

На миг ему открылось ее горе. Но это было похоже на шторм, бушующий под водой, рвущий водоросли, поднимающий песок со дна морского… и не достигающий поверхности.

— Любовь! — повторила она, и ее душа, смеющаяся легко и яростно, показалась ему совершенно чужой телу, пропитанному горем и отчаянием, как соляным раствором. — Разве любовь бывает невзаимной?

Она снова подняла руку и коснулась его щеки кончиками ногтей. Гнев ее был яростен, как когти леопарда, терзающего добычу. Она искала удовольствие в чужой боли, потому что не могла ощутить свою.

— Но, возможно, супруг мой и прав — новобрачным следует сначала узнать друг друга, чтобы достичь гармонии. Так скажите же мне, Ван Баосян… Я чувствую, когда у человека есть власть. Я знаю, у вас ее не было в те времена, когда вы приезжали ко мне по делам. Пределом ваших амбиций было успешное управление провинцией.

Лакированные кончики ногтей чуть впились в кожу. Ее желание причинить боль казалось одновременно и наигранным, и искренним. Она спросила:

— Что же за решение вы приняли, если вам был ниспослан Небесный Мандат?

А он вообще что-то решал?..

Воспоминание перенесло его в прошлое. Там была боль, требующая бездумно ответить ударом на удар. Он стоял один в юрте Эсеня и смотрел, как догорают его книги. Вдали жутко ржали кони. Баосян вспомнил страшную ясность своего желания и тот момент, когда появились призраки. Это желание засело в сердце ледяным осколком, раскроив его надвое.

Пусть Эсень умрет.

Когда вошел Оюанов предатель, останавливаться было уже поздно. В тот, первый, раз тьма подхватила и унесла его, дала чистейшее чувство облегчения. Это случилось задолго до того, как та же самая тьма превратилась в яму неизбежного отчаяния и горя.

— Вы сказали мне, что намерены уничтожить Великую Юань, — сказала Мадам Чжан. — Захватить трон. Править. Вы действительно хотите именно этого?

Сердце у него сжалось от незнакомой боли. Даже думать стало трудно.

Что бы ни отразилось на лице Баосяна, Мадам Чжан ответила ему улыбкой, не менее хищной, чем ее ногти.

— Я рада, что мы пришли к взаимопониманию. Но давайте условимся не заглядывать в душу, супруг мой. Не думаю, что мы способны вынести правду друг о друге.

Она подала сигнал слуге, и тот вышел.

— Должна отдать вам должное. Чэнь Юлян в качестве отвлекающего маневра против Чжу Юаньчжана сработал замечательно. Мое войско готово присоединиться к нам по первому вашему слову.

Слуга вернулся с подносом, на котором лежал одинокий мешочек. Мадам Чжан взяла его, но протянуть Баосяну не спешила.

— Что касается другой части вашего плана… вот то, что вы просили. Вы уверены, что нужен именно такой состав? При неправильном обращении он может быть опасен.

Баосян взял у нее из рук мешочек. Боль утихла, но чувствовал он себя словно тень человека.

— Не беспокойтесь, — сказал Баосян. — Уверен.

— А от вас есть толк, не правда ли, Министр?

С балкона верхнего яруса храмовой пагоды открывался вид на озерную гладь, где торчали сухие тростники. Мраморные мостики белыми радугами изгибались между заснеженными островками. Где-то запела незнакомая птичка. С высоты Баосян различал крыши резиденции Третьего Принца рядом с западными воротами Императорского Города, а за ними — и всю столицу. Деревья и дома были укутаны снежными шапками. Город напоминал игрушечную миниатюру.

— Я проверила снадобье, — продолжала Госпожа Ки. Она бросила на Баосяна оценивающий взгляд, и он понял: сейчас проверяют его самого. Заденет ли Министра недоверие? Баосян остался спокоен. Пусть видит, что ему это безразлично. Он и так знает, что Госпожа Ки не принимает ничего на веру. Баосян все еще помнил пальцы ее слуги-асассина у себя во рту.

Помедлив, Госпожа Ки улыбнулась. Он сдал экзамен.

— Действует и впрямь прекрасно. На вкус и вид мой испытатель не отличил от обычного чая. Где вы его добыли?

— У знакомой куртизанки. — Баосян окинул взглядом Ханбалык. Перед его мысленным взором предстала картина даже не руин, а земли, вздымающейся, чтобы затянуть город в свои титанические объятия: вверх тормашками полетит все — вырванные с корнем деревья, Колокольная и Барабанная башни, городские стены… пока наконец даже черепица с крыш не осыплется. — Она мой друг.