От напряжения жилы проступили по обеим сторонам его гладкого горла, где не наблюдалось ни щетины, ни кадыка. Чжу немедленно — инстинктивно — поняла, что она первая и единственная, кто видит его обнаженным. Он сдался ей на милость, и неизмеримость этого поступка наполнила ее благоговением. Дух захватило. Чжу доводилось видеть его жир, кровь и мышцы. Но истинное вторжение произошло сейчас. Между ними безвозвратно рухнула какая-то преграда.

То, что Оюан прятал под одеждой, не слишком отличалось от того, что скрывала сама Чжу. Не зеркальное отражение, но сходство по сути: их тела не соответствовали той роли, которую они играли в глазах людей. Чжу казалось, что они и дышат в унисон. Если они прикоснутся друг к другу, это будет не обычное соприкосновение тел, но слияние душ, запредельность безусловного приятия, потому что они понимали и чувства, и тела друг друга. Потому что они были — одно.

Кончик первой иглы завис над Оюаном. И, прежде чем острие коснулось кожи, от близости руки Чжу у него встали дыбом все едва видимые волоски. По ее телу прошла ответная дрожь: осознание родства.

Чжу знала об их сходстве. Оюан — нет. Ее охватило сладкое, почти неодолимое, никогда прежде не испытанное желание: сбросить одежду и показаться ему, чтобы он знал, отчего она так хорошо его понимает. Почему-то ей это казалось более действенным, чем просто признаться. Все равно что отдаться. Поделиться собой во всей полноте с единственным из всех известных ей людей, кто способен понять.

Она не успела погрузиться в свои желания. Оюан с отчаянием попросил:

— Давай же!

Их подхватила общая волна, вставшие дыбом волоски соприкоснулись, и игла легко вошла под кожу.

Оюан стоял в ряду соперниц по состязанию. В песчаной цинъюаньской грязище были по кругу расставлены бамбуковые шесты в два человеческих роста. Их согнутые аркой верхушки украсили плетеными шарами в ленточках. Те раскачивались и переливались на сыром морском ветру. Холод не распугал местных зрителей. Толпа вопила вразнобой, люди локтями пробивались к арене. Продавцы еды, вопящие дети, собаки, цыплята, редкие мужчины и невероятное по меркам Оюана количество женщин. Все собрались посмотреть на состязание.

Оюан был одет в черный плащ с пояском и шелковым воротом. Из-под плаща выглядывал складчатый подол легкой юбки. Удобные темные штаны он заправил в мягкие высокие сапожки. Лицо скрывала черная чадра. Волосы свободно рассыпались по плечам, но часть была собрала в узел и перехвачена лентой на затылке, чтобы не лезли в глаза. Под одежду на уровне груди ему напихали тряпочек, чтобы было похоже на… нет, об этом Оюан отказывался думать.

Если бы не Чжу с его иглами, он бы на такое не согласился. Сначала было совсем не больно, и он даже разочаровался. Затем Чжу ввела последнюю иглу, и его словно молнией прошило. Он не закричал, но не потому, что сдержался. Просто забыл как. Боль, усиленная унижением и наготой, захлестнула его целиком. А потом он пришел в себя и понял, что задыхается и трясется, стоя на четвереньках у ног Чжу, и капли пота пятнают некрашеные половицы. Гордость, стыд — все исчезло. Оюан не знал, почему именно Чжу и никто, кроме него. Но в благодарность за такое Оюан готов был ползать на коленях вечно.

Даже теперь, стоя на песчаной арене, он еще ощущал остаточную боль. Певучая, великолепная, подобная молнии агония, благодаря которой все стало — на миг — чуть более терпимым.

Высоко над ними Фан Гочжэнь восседал на своем пиратском троне. Грузный, но мужественный, он выглядел впечатляюще. Серебряная грудная пластина и отороченные мехом наплечники добавляли ему объемов. Поясная пряжка в виде львиной головы, размером с два кулака Оюана, красовалась по центру его необъятного брюха. Кольчуга прикрывала широко расставленные бедра в шароварах. Грива нечесаных волос была точно у разбойника. На многих других такие доспехи и вальяжная поза смотрелись бы глупым, недостойным бахвальством. Но Оюан в воинах разбирался. Мощь Фана была очевидна, как земное притяжение. Пират имел право красоваться сколько душе угодно — это не пустое хвастовство.

Фан лениво объявил:

— Игры начинаются!

Первая соперница Оюана вышла на арену ему навстречу и поклонилась в знак приветствия. Она была примерно одного возраста с Чжан — старовата для женщины — и сжимала два коротких меча, какие Оюан обычно презирал. Но сейчас меч у него находился в левой руке, а правую скрывал восковой футляр, имитирующий деревянную кисть. Он чувствовал себя не в своей тарелке и не потрудился ответить на поклон.

Женщина скривилась, заметив его грубость.

— Ну, если так… — сказала она и ударила.

Оюан отскочил, но она не дала ему времени поймать равновесие и тут же атаковала, осыпая его странно непредсказуемыми косыми ударами. Оюан раньше и не подозревал, насколько ему помогает в бою способность просчитать следующий ход врага. Но с женшинами ему драться, не доводилось. Это оказалось иначе. Она была маленькая, быстрая, он с трудом мог за ней уследить. Ее гибкие пружинистые движения все время сбивали генерала с толку. Он подпрыгнул, уходя от удара по ногам. Клинок рассек ему трепещущий подол. Оюан приземлился и, обозленный, потерял равновесие. Нет, таких поединков у него еще не было. Разве что с…

Чжу, с изумлением понял он. Но ведь они сражались только один раз. Может, ему только кажется, что сходство есть.

— Я не хочу тебя ранить, сестренка, — шепнула ему соперница, когда они снова сошлись лицом к лицу. — Только я пришла за наградой. Ты просто хочешь попасть в матросы? Если да, лучше побереги силы для следующих поединков, чтобы показать себя…

Оюан отшвырнул ее, вложив в удар все свое отвращение. Женщина вскочила с песка, рявкнув:

— Вот так, значит? Молодая да наглая? Ну, сейчас проучу…