«Я всё сделаю правильно», – приободрил он себя.

– Да, я забыл тебе сказать…

– Что? Не выключил свет в квартире? – улыбнулась Аня.

«Молодец, девочка! Хорошо держится», – в этот момент Рафаил особенно гордился своей женой.

– Я забыл сказать, как сильно тебя люблю. Тебя и нашего Моню.

– Это правда? – неуверенно, словно гимназистка, переспросила она. – Ты никогда мне этого не говорил вот так, прямо.

– Надо же когда-нибудь начинать! – он обнял ее за плечи. – Ты просто обязана это знать. Спасибо тебе за то счастье, которое я обрёл с тобой. И прости меня за то, которое ты, возможно, со мной недополучила.

– Неправда, Рафа, я очень и очень счастлива. Я всегда была счастлива с тобой, потому что…

– Ну, говори, говори, врунья!

– Потому что я тебя всегда любила…

– Ишь, целуются, голубки! – грубый голос полицая заставил их вздрогнуть и оторваться друг от друга. Как будто грязный сапог наступил на что-то хрупкое и раздавил его. – А ну, становись! Щас полетите! Мать вашу.

Их привели к грязному рву на краю города.

«Что же наша судьба поскупилась на отдельные могилы для нас?» – печально подумал Рафаил, а вслух зашептал:

– Анечка, слушай внимательно. Времени мало. Надо говорить быстро и внятно. Подойди ко мне близко-близко. Падать будем вместе до автоматных очередей. Я скажу, в какой момент. Потом, когда всё закончится, выберемся наверх. Ты поняла меня?

– Да, любимый.

– Ничего не бойся. Ты со мной.

– Становись! Уроды, жидовские морды, мать вашу раз так! – раздались с разных сторон резкие окрики на немецком и русском языках.

«Странно, что всё это делают люди, – пульсировала в голове Рафаила недоуменная мысль. – Вон у того немца, что стоит напротив, абсолютно спокойный вид, словно он не убивать меня пришёл, а так, выполнять какую-то работу. Причина его хладнокровности, пожалуй, есть – психическое отклонение. Что, Рафа, опять в тебе врач заговорил? Его нос, словно приклеенный, так неправдоподобно велик и загнут, что… Вот они уже встали в ряд, передёрнули затворы, прицелились».

– Аня, прыгай! Прыгай! – «Что же она замерла!» – он навалился на нее спиной, и они вместе опрокинулись в зияющую яму.

«Мне повезло, и я успел до выстрелов закрыть её собой! – удовлетворенно подумал Рафаил. – Только что же так больно толкнуло меня в грудь? И почему-то рубашка сильно мокрая! В крови… Моей!»

– Рафа, ты как? Жив? – послышался откуда-то издалека, словно из другого мира, обеспокоенный голос жены.

– Я люблю тебя! Лю… – прошелестели его непослушные губы.

Из протокола послевоенного допроса бывшего начальника полиции по Мозырскому оккупационному району Белоруссии бригаденфюрера СС Грефа: «Я думаю, что число расстрелянных в моем подчинении евреев было около шести тысяч человек, несмотря на то, что сначала я показал, что там было всего две тысячи».

Глава вторая. Михаил.

Опять соседская корова захромала. Ну, что ты будешь с ней делать! Сколько говорил Нюрке, хозяйке её: почини хлев! На дырявом полу опять подвернула копыто ее Бурёнка! Болеет, как человек, даже постанывает! Снова мазь втирать предстоит, повязку накладывать, а что толку?! Животину любить надо, ухаживать, как за несмышленым младенцем. Недаром добрая хозяйка сама не доест порой, а коровушку, кормилицу свою, накормит. А эта! Сама человек никакой, в голове одни гулянки. А животина безвинная страдает.

– Что, милая, – Михаил погладил болящую по костлявой спине, – не любит тебя Нюрка?

«Ох, не любит», – так печально сказала корова одними глазами, что у сельского ветеринара захолонуло сердце, и он, словно лаская, стал мягкими круговыми движениями втирать в больное копыто своё снадобье.

– Ишь ты, словно бабу голубишь! – визгливый голос морозным сквозняком ворвался в этот, полный молчаливого взаимопонимания, тёплый мир человека и животного. – Жениться тебе, Мишка, надо! – самодовольно провозгласила Нюрка, а это была именно она, и громко захрустела огурцом. – А то всю жизнь, вишь, бобылём живёшь. Корова тебе заместо женки стала.

Последняя мысль показалась ей на редкость оригинальной, и она заржала во все горло.

– Шла бы ты, Нюра, по своим делам. Не видишь, лечу твою животину, – попробовал отделаться от нее Михаил.

– А я чё, мешаю тебе? – в насмешливый голос бабы вкралась обида. – Может ты, это, с ней того, а?

– Уйди по-хорошему, – Михаил прямо посмотрел ей в глаза, отчего женщина враз перестала чувствовать себя хозяйкой положения и зябко поёжилась.

– Ну, чего, чего, не серчай! Это ж я так, я ж по-доброму! – продолжала она ещё что-то лепетать, пятясь задом из хлева. – Вот знахарь чёртов! – тётка в сердцах выдохнула, лишь только очутилась на улице. – Ведь и порешить может. И как это мать с ним уживается?! С ведьмаком шестипалым?

Права была вредная баба, и на самом деле у Михаила было по шесть пальцев на каждой руке. Хотя это само по себе не могло быть причиной для уважительно-опасливого отношения к нему односельчан. Тёмные курчавые волосы, нос с небольшой горбинкой, не по-здешнему пронзительные чёрные глаза влекли и одновременно отталкивали окружающих. Да и профессию ветеринара он себе выбрал как будто специально, чтобы у сельских жителей всякие там разные глупые мысли о его связи с нечистой силой в головах бродили. Лишь одно спасало Михаила от открытого недоброжелательства: лечить животных он действительно умел хорошо. Много Божьих тварей, начиная бездомными псами и кончая соседской кошкой, хранили глубоко в своих тварных душах молчаливую благодарность сельскому доктору Айболиту. Несомненно, это качество могло бы снискать ветеринару всеобщую любовь, если бы не другая его особенность.