До чего дошло однажды. Преставился перед самой войной дьячок из местной церкви, понятное дело, никого из родных у него поблизости не было. Вот и оставили гроб с умершим на ночь в храме Господнем. Кому, думали односельчане, в голову может придти покойника побеспокоить? Но, как выяснилось впоследствии, вот по этому-то поводу все они глубоко заблуждались. Прохору и его шальным собутыльникам данное печальное событие показалось прекрасным поводом развлечься. Вытащили они гроб из церкви, разукрасили глупейшими лозунгами типа «Бога нет», погрузили на телегу и всю ночь катались на собственноручно изготовленном катафалке по деревне, оглашая округу пьяными воплями. Связываться с пьяницами никто не захотел, и лишь на утро, когда лихая компания протрезвела, удосужился приехать участковый, которому ничего не оставалось, как сперва заставить пьяных святотатцев занести гроб обратно в церковь, а потом составить акт о хулиганстве. Позже больше всего односельчане поражались только двум вещам: во-первых, мерзавец Прохор на голубом глазу не постеснялся заявить милиции, что все его действия должны расцениваться исключительно как антирелигиозная пропаганда. Ну, а во-вторых, самым странным было то, что никакого наказания разгулявшейся компании не последовало. Что затем дало прекрасный повод участникам вышеописанного события уверовать в свою полную безнаказанность.

Неизвестно, каких бы высот разнузданности мог бы ещё достичь Митрич сотоварищи, если бы не война. На удивление всей деревне, дружки Прохора вмиг остепенились и один за другим ушли под бурные проводы с гармошкой и бабьими рыданиями на фронт, оставив своего главаря с белым билетом в деревне. Какие уж там несовместимые с армейской службой болезни Митрич у себя выискал, народу не известно было. Да и никто этим всерьёз не интересовался: не до него, война. Сам он, кстати, значительно приутих и присмирел некоторым образом: ни тебе пьянок с побоищами, ни тебе шуток, от которых у добрых людей мороз по коже. И только приход немцев заставил его, словно гроза дождевого червя, выбраться из подземной норки и снова расправиться в полную свою отталкивающую сущность.

Должность немецкого полицая и старосты, которой все немногие из оставшихся в селе мужиков чурались, оказалась для Митрича нельзя как кстати. В одночасье он из изгоя превратился во властьимущего. Его стали всерьез опасаться, перед ним заискивали, к нему подлизывались. А он, в свою очередь, приобрёл в своих глазах невероятную значимость, сказавшуюся даже в изменившейся походке. На смену вихляющему шагу сельского гуляки и пьяницы пришла резкая властная поступь, от которой шарахались даже немногочисленные в военное время на сельской улице куры. Бабы считали за лучшее с ним не связываться, и те, кто прежде, бывало, покрикивал на Прохора, почти угодливо улыбались, завидев его, по-хозяйски вышагивающего через село, не гнушались поднести стопарик или угостить чем. Всё лучше, – справедливо думали они, – чем просыпаться среди ночи от стука в дверь, который, как уже показала практика, ничего хорошего никому не сулил. Ночью, твёрдо знали односельчане, просто так не приходят.

Знала это и Оксана Фёдоровна. И потому, впустив Митрича в дом, постаралась всячески продемонстрировать своё полное неведение и недоумение относительно столь неурочного визита.

– Самагонка, ці што, скончылася? – предельно миролюбиво поинтересовалась она, лишь только полицай прошествовал мимо неё, словно мимо неживого предмета, в чистую половину и водрузился на табурете, предварительно швырнув его на середину.

– Ну, дык я налью, я імгненнем, – засуетилась хозяйка. – Я зараз, ты пачакай малехо, у мяне і бульба яшчэ гарачая ў печы. Я імгненнем.

– Ахалоніся, – резко осадил её Митрич. Его налитые кровью глаза уж больно внимательно оглядывали комнату, ощупывая и взвешивая каждый находившийся в ней предмет. – Гасцей, ніяк, прымаеш? – бросил он как бы невзначай, не преминув при этом цепко пронаблюдать за реакцией сильно струхнувшей женщины.

– Якія госці? – вскинулась Оксана. – Гасподзь з табой, Прохар, не да гэтага, сам ведаеш!

– Сам-то ведаю, – самодовольно хохотнул полицай. – Сам-то я ведаю ўсё, – и совершенно без всякого перехода завопил: – Кажы, курва, каго хаваеш!

– Ды што ж гэта, – в ответ тоже чересчур громко заголосила Оксана. – Што ж гэта такое, людзі добрыя?! Жыву адна, муж даўно памёр. Ледзь-ледзь перабіваюся без усялякі дапамогі, мала мне бед, ці што? Дык яшчэ і не вядома ў чым абвінавачваюць? Якія госці, Проша, аксціся! Сам зірні, усе шчыліны правер. Знойдзеш чаго, можаш гэты момант мяне прыстукнуць.

– І прыстукну, а тое чаго ж! – опять сменил свой звериный рык на мнимую весёлось Митрич. – А ну, паказвай сваіх гасцей, кажу, па добраму! А то…

Не надеясь, видно, что Оксана сама выведет кого-то, он, словно волк в загоне, заметался по хате, открывая двери и переворачивая попадавшуюся ему на пути нехитрую мебель. Сам процесс ночного обыска доставлял ему, очевидно, несказанное удовольствие, иначе чем можно было объяснить то, что стремясь разоблачить неизвестного врага, Прохор сорвал даже одеяло и подушку с кровати хозяйки и с видимым наслаждением растоптал высокую перину до такой степени, что пух, подобно зимнему инею, скоро украсил не только пол, но и подоконники в хате.

– Піць трэба менш, Проша,– тихо, с трудом сдерживая готовую выплеснуться наружу ненависть, проговорила Оксана. – Гэта табе па п'янцы нехта прымеркаваўся, а ты па маю душу на ноч гледзячы заваліўся.

– Па п'янцы кажаш? – угрожающе прошипел Митрич, приблизив свою морду к лицу хозяйки настолько, что у последней чуть с души не своротило от запаха застарелого перегара, исходящего из пасти полицая, который, и впрямь, не просыхал последнюю пару дней. – Малі бога, дурніца, каб гэта, як ты кажаш, мне здалося!