Ее пессимизм отчасти проникает этой ночью и в меня.

Кажется, тщетно стараться что-нибудь уберечь. Даже больше: скверно преследовать ее, позорно предлагать ей торопливую любовь, когда в любую минуту... В этом мире, повторяю я себе, нужно держаться порознь, чтобы не повредить друг другу, когда нас ловят и седлают.

Утром я не иду на встречу с нею.

Так лучше, убеждаю я себя: у нас не может быть ничего общего. Я представляю ее не ступеньках библиотеки, думающую, почему я опаздываю, нетерпеливую, затем рассерженную. Она будет сердиться, что я нарушил обещание, потом ее гнев утихнет и она быстро забудет меня.

Наступает понедельник, и я выхожу на работу.

Само собой, о моем отсутствии никто не вспоминает.

Будто я и не уходил. Новости в это утро отличные. Рынок стабилен. Работа затягивает, и к полудню я едва вспоминаю о Хелен. Но вспомнив, уже ни о чем другом не могу думать.

Моя трусость - взять да не прийти. Ребяческие мыслишки в воскресную ночь. Почему я должен принимать судьбу так пассивно? Зачем сдаваться? Я хочу драться, вырвать себе возможность безопасности. Я чувствую, что это можно сделать.

К тому же Пассажиры могут больше никогда нас не тронуть. А эта ее мелькнувшая улыбка, тогда, в воскресенье у ее дом, эта мгновенная искорка да ведь я обязан был понять, что за стеной страха она верит в то же самое! Она ждала, что я поведу ее. А я вместо этого остался дома.

В обед я иду к библиотеке, увернный, что напрасно.

И все же она там. Она ходит по ступеньке: ветер лепит одежду к ее стройной фигуре. Я подхожу к ней.

Мгновение она молчит.

– Привет, - произносит она наконец.

– Прости за вчерашнее.

– Я долго ждала тебя.

Я пожимаю плечами:

– Я решил было, что.идти ни к чему. Но снова передумал.

Она старается рассердиться. Но я знаю, что ей приятно видеть меня иначе зачем бы она пришла сегодня? Ей не удается скрыть этого. Мне тоже. Я показываю через улицу на коктейльбар.

– Дайкири?
– предлагаю я.
– За мирное соглашение?

– Ладно.

Сегодня в баре полно народу, но мы как-то находим кабинку. Ее глаза сияют так, как никогда раньше. Я ощущаю - в ней рушатся какие-то барьеры.

– А ведь ты меньше боишься меня, Хелен.

– Я тебя никогда не боялась. Я боялась того, что может случиться, если мы рискнем...

– Не надо. Не бойся...

– Я стараюсь. Но порой все кажется таким безнадежным... С тех пор, как они явились...

– Мы все равно можем пытаться жить по-своему.

– Наверное.

– Это нужно. Давай заключим пакт, Хелен. Не надо больше мрака. Не надо больше бояться ужасов, которые могут прийти. Хорошо?

Молчание. Затем моей руки касается холодная ладонь.

– Хорошо.

Мы допиваем, я опускаю в щель кредитную карточку, и мы выходим. Мне хочется, чтобы она попросила меня в этот день забыть о работе и пойти с нею. Теперь она обязательно позовет меня, и лучше раньше, чем позже.

Мы проходим квартал. Она не просит ни о чем. Я чувствую, как она борется с собой, и жду, давая этой борьбе завершиться самой, без моего нажима. Проходим еще один квартал. Ее рука в моей, но она говорит лишь о своей работе, о погоде, и все это пока разделяет нас... На следующем углу она поворачивает, не дойдя до дома, и почти бежит обратно, к бару. Я стараюсь быть терпеливым.

Сейчас уже нет нужды торопить события, говорю я себе.

Ее тело для меня не секрет. Все началось у нас шиворот-навыворот, и плоть была вначале: ныне требуется время, чтобы добраться до той самой трудной ступени, которую некоторые зовут любовью.

Но она, конечно же, не знает, что мы уже настолько знакомы. Ветер швыряет снег нам в лица, и почему-то эти холодные уколы будят мою совесть. Я знаю, что я должен сказать.

Я должен уничтожить свое несправедливое преимущество.

Я говорю ей:

– Когда меня захватили на той неделе, Хелен, у меня дома была девушка.

– Ну и зачем об этом говорить сейчас?

– Надо, Хелен. Это была ты.

Она останавливается. Она поворачивается ко мне. Мимо спешат люди. Ее лицо побелело, на скулах пылают багровые пятна.

– Это не смешно, Чарлз.

– И не должно быть, Хелен. Ты оставалась со мной с вечера вторника до раннего утра пятницы.

– И как ты это узнал?

– Узнал. Вот так. Память осталась. Что-то остается, Хелен. Я видел тебя целиком.