Рано утром родителям позвонила некая мисс Тэддер из Портленда. Трубку снял Карлайл, после чего к разговору подключилась Сьюзан. Голос показался ей знакомым, и она быстро узнала в женщине Норму, их прежнюю соседку, с которой раньше они были в достаточно теплых отношениях. Однако та общаться не захотела, сообщила лишь, что Марвина Шерфилда не стало. Похорон не было: тело кремировали, а прах она собственноручно развеяла в каком-то национальном парке за день до звонка. Напоследок она сухо уточнила их адрес и без объяснений повесила трубку.

Не слышать о брате много лет, должно быть, по довольно веской причине, и в одночасье узнать, что даже не сможешь с ним проститься. Что от него осталась лишь горстка расплывчатых воспоминаний, а, может, и того меньше…

Сьюзан нежно провела по гладкой щеке Джейка и улыбнулась:

– Милый, не переживай, я приду в норму…

Повисла долгая пауза. В тишине отчетливо слышалось тиканье часов. Причудливый звук, возвещавший о том, что жизнь продолжается даже тогда, когда все замирает. Вскоре к нему добавилось едва различимое позвякивание чашек, доносившееся с кухни. Никто даже не заметил, как Карлайл выскользнул из комнаты. Я поспешила к нему, буркнув под нос:

– Пойду помогу.

По мере приближения какофония становилась громче. На плите кипел чайник, нетерпеливо подбрасывая крышечку в воздух. Карлайл, чертыхаясь, искал поднос, нервно гремя посудой на полках. Я взялась за коробку принесенных мной же конфет и с характерным звуком стягивала с картона целлофан, внося свою скромную лепту в шумную симфонию мистера Маккарти сродни ударнику в оркестре, которому доверили партию на треугольнике.

После проверки очередного шкафчика Карлайл так небрежно открыл дверцу следующего, что из него вывалилась чашка и вдребезги разбилась о пол. Мужчина выругался еще раз и, нагибаясь, ударился лбом об угол столешницы.

– Так. Все! Хватит! Иди сядь, – я вскочила со стула и, тут же достав лед из холодильника, завернула его в полотенце и отдала человеку-катастрофе. Он с обидой смотрел на меня исподлобья, пока я сгребала с пола осколки и выкидывала их в мусорное ведро.

– Я бы сам! – он почти огрызнулся.

Я посмотрела на него с укором.

– Конечно, – я произнесла это так, чтобы у него не осталось сомнений в том, что я права. – Знаешь, в такие моменты я начинаю понимать, в кого Джейк!

Карлайл усмехнулся и поменял руку:

– Да уж! Прости, Лу, я просто очень сильно за нее переживаю.

Я развернулась к нему и оперлась локтями на столешницу:

– Я тоже. Неверное, даже больше, чем ты. Мы все. Потому что ничего не знаем. Откуда взялся этот Марвин?

За глубоким вздохом последовало молчание. Он прятал глаза.

– Поосторожнее со словами, Лу. Он все-таки ее брат, к тому же усопший…

– Да, но… Почему мы не знали?

– Это сложно… Я тоже не сразу узнал о нем. Выходит, некоторым секретам суждено открыться лишь спустя тридцать лет знакомства…

– Что, в прошлом году? – я неожиданно для себя вскрикнула. – Она сама рассказала?

– Не стала бы, если бы я не настоял. Просто она была сама не своя весь вечер, когда увидела того типа…

– Кого? Подожди. В смысле?

– Вскоре после того, как ты переехала к Джейку, к нам заявился один… Вернее, когда я пришел, он вытанцовывал у нас на крыльце, ничего не предпринимая. Странный такой, зашуганный. Я подумал, очередной хахаль Шейлы, судя по возрасту…

Я усмехнулась, и Карлайл закивал:

– Вот-вот. И все же сразу спускать его с лестницы я не стал – он был довольно здоровый, почти как я. Но я не был с ним вежлив.

– Так кто это был? Все-таки он?

– Не знаю. Думаю, нет. Но почему-то он напомнил Сьюзан ее родного брата. Как выяснилось.

– Да уж. А если все-таки это был ее брат?

– Если бы это и вправду был он, я бы несколько раз задумался, прежде чем так с ним говорить…

– Конечно, это же брат Сьюзан…

– Не в этом дело. Он большую часть жизни провел в тюрьме.

Карлайл запнулся, обдумывая, стоит ли продолжать, но, прочитав в моих глазах почти мольбу, продолжил:

– За убийство…

– Нет… – я смогла выдавить из себя лишь шепот.

От услышанного мне стало не по себе. Возможно, нам не следовало знать, кем был Марвин Шерфилд? Тайной, хранившейся за семью печатями столько лет, ужасным клеймом безупречной семьи, опасностью, которая была так велика, что о ней даже запрещалось говорить? Или самым горьким разочарованием, о котором хотелось забыть…