И Клаас захрустел рыбкой.

– Интересно, – сказал я, – А с пропажами детей?

Дожевав и выпив, Клаас отер бороду и посмотрел на меня, – Пропадают. Что тут еще скажешь.

В газетах, – говорю, – Ни слова не видел.Ты, наверное, недавно в городе, – пожал плечами Клаас.Две недели.Последнее исчезновение было месяца два назад. Насколько я помню.И никого из пропавших не нашли?Кого-то находят. Но многих нет, – он вздохнул, откинулся на спинку кресла и иронически поглядел на меня, – Ты думаешь о каком-то журналистском расследовании? Или, не дай-то бог, планируешь добавить остренького в свои отчеты?У меня полно времени, – честно говорю я, – А тут интересное и доброе дело. Соблазнительно.

Клаас рассмеялся, но тут же посерьезнел и сказал, – Я бы на твоем месте лучше изучил историю города. И подыскал бы себе работу. Так, на всякий случай.

– На какой еще всякий случай… – начал я, но Клаас махнул рукой.

– Но можно заняться и расследованием, – сказал он.

Мы взяли еще по пиву, закурили, и Клаас начал рассказ.

– Дети пропадают всегда, это понятно. На то они и дети.

– Стало пропадать больше?

– Больше, – кивнул он, – И не только в этом дело. Город не такой и большой. И уехать отсюда не так-то просто,. Поэтому так или иначе дети обычно находились. Это тоже по-разному бывало…

Он глубоко затянулся, и выпущенный дым струйками завился вокруг бороды, – Я об этом много думал. Свое детство вспоминал, какие тогда ходили истории… Читал всякое. В общем, дети обычно возвращаются. Раньше возвращались, то есть. Чаще всего вообще через две-три недели, продрогшие и оголодавшие. Жили по чердакам, на островах, в шалашах на пляже… Был случай, когда ребенка нашли через двадцать лет. Он был уже, конечно, никаким не ребенком. Здоровый парень, трубочист – я фото в газете видел. Пришел к своим же родителям камин продувать. А пропал он в пять лет…

– И что же он делал все это время? – скептически спросил я.

– Говорил, что жил на крышах, – пожал плечами Клаас, – Много чего говорил, но это давняя история. Лет 50 тому назад.

– Может, просто самозванец?

– Может. Хотя мать его признала, да и отец потом тоже. Были и другие истории. Тут кое-что уходит в давнюю-давнюю историю города, я сам толком не знаю, откуда все это пошло. Но есть такие места, куда взрослые не ходят. Неприлично это считается.

– Как пустырь?

– Да. Хотя он даже меньше, чем другие, – непонятно объяснил Клаас, – В общем, иногда дети, вроде бы, просто оставались в таких местах. Не выходили к взрослым, и все.

Я взглянул на Клааса. Он вроде не шутил.

– И их не искали. Потому что взрослым в такие места ходить неприлично. Я верно уловил?

– В таких местах их искали сами дети, – пожал плечами Клаас.

– Эффективно! – не удержался я.

– Я понимаю, как это все звучит. Но это действительно так.

Все это звучало нелепо, но я вспомнил про Мика.

– Среди пропавших в недавнее время не было никого, по имени Мик?

Клаас мгновенье подумал, – Нет. Из тех, о ком писали в газетах – точно нет. А что?

– Пока ничего. Так, странность небольшая…

Клаас посмотрел на меня с интересом, но расспрашивать не стал.

– Ладно, – сказал я, – Когда началась эта волна исчезновений?

Клаас пожал плечами, – По-разному можно считать. Я бы считал от исчезновения Эженки Новик, три года назад.

– Нужно составить список всех пропавших с этого времени.

– Уже сделан. У меня дома лежит. – Клаас затушил сигарету, – Пойдем?

– Пошли, – согласился я.

На прощанье мы помахали Тиму, возвышавшемуся за барной стойкой с книгой в толстом кожаном переплете. На носу его сверкали круглые очки, прятавшие глаза за блеском и придававшие Тиму немного зловещий вид.

Клаас, оказалось, жил в соседнем подъезде. Он вынес мне распухшую пачку газет, туго перевязанных бечевкой, и список.

Я пошел домой. Сумерки уже были на исходе, людей на улицах немного, а над острыми коньками крыш ярко светили звезды. Луна – идеально круглая и желтая – низко висела прямо над моим домом. Потом на луне мелькнул чей-то силуэт и я сообразил, что это чердачное окно.

А настоящей луны видно не было.

Дома я сложил всю свою добычу на столик в прихожей и сразу же лег спать. Из-за стены монотонно и тихо, на грани слышимости, жужжало радио соседа.

В ту ночь мне снился порт Гамбурга: звезды, яркий свет из приотворенных дверей забегаловок, звуки гитар и хриплых голосов. Затем мелькнуло лицо девушки, которую я когда-то знал – она улыбалась, но из глаз текли слезы, а вокруг вроде бы били стекло.

Проснулся я раньше обычного. Снова шептал за окном легкий дождик, но было солнечно. И-за стены все так же жужжало радио – спит он вообще когда-нибудь?

А на кухне, сидя на подоконнике и болтая ногами, меня ждал Мик. Кофе он уже сам сварил.