Красное платьице. Совсем маленькое, Мик сначала подумал – это футболочка такая.

Она, наверное, была мне по пояс ростом, – сказал Мик, – Совсем крошечная.

Стало совсем кисло, но он все-таки заставил себя осмотреть платье полностью. Пятен было много. Сзади у ворота – большая дыра с рваными краями.

Тупо разглядывая эту дыру, он заметил непонятный отблеск – и вытянул с платья длинный, золотистый и чуть вьющийся волос. Это последнее подтверждение, напоминание о когда-то жившей девочке совсем доконало его. Мик расплакался с платьем на коленях и волосом в руке. За окном горько кричали чайки.

– Когда я успокоился, я повязал её волос себе на запястье. Поклялся, что не сниму, пока не отомщу за неё, – сказал Мик.

Я молча слушал. На это нечего было сказать.

– Всего там было то ли 4, то ли 5 комплектов. Некоторые вещи были такие изорванные и испачканные, что ничего нельзя было понять. Может, и больше пяти.

Два комплекта были точно на девочек, остальные могли подойти и мальчикам, и девочкам. Два были примерно моего размера. Еще два – маленькие, на ребенка лет пяти. Еще один был совсем крошечный. Я надеялся – он на куклу. Хотя зачем было раздевать куклу? Всё это ничего не объясняло.

Мик вздохнул и отвернулся, пряча лицо. Я тоже отвёл взгляд. В пепельнице дымилась папироса, в окно сильно и радостно светило солнце. Я поневоле немного сомневался в его словах – хотя ясно было, что все это правда. Поэтому было стыдно.

– Потом я сидел и слушал. В доме пусто, это чувствовалось по всему.

Наконец опомнившись, Мик вскочил и, разбежавшись, ударил плечом в дверь. Дерево чуть дрогнуло, но упрямо отбросило его назад. Еще раз. Удар, чуть слышный треск.

Запыхавшийся и красный Мик, как вихрь, несся по комнате и бился о старое дерево. Дверь скрипела, трещала и потихоньку поддавалась.

Наконец, со страшным грохотом дверь провалилась и Мик вылетел в комнату – прямо в руки беззвучно смеявшихся людей.

Его тут же схватили. Напротив Мика стоял высокий худой старик, почти лысый, но с длинной пегой бородой. Вокруг рта она была темнее и казалась влажной. Чуть дальше, в темной глубине комнаты, стояла женщина в ярко-красном платье.

Отсмеявшись, старик наклонился к Мику. Глаза у него были круглые и не блестели – просто черные шарики в ямках морщинистой кожи.

Мик отвернулся, старик рукой в перчатке повернул его за подбородок к себе. Тогда Мик зажмурился. Это не было трусостью – это был как раз бой и сопротивление.

– Ну что? – услышал он женский голос.

Старик не отвечал.

В темноте зашелестело платье. Мик открыл глаза. Женщина стояла рядом, наклонившись прямо к его лицу. Она была красива и казалась совсем живой – не то что старик. Мик чувствовал тепло ее дыхания.

– Привет, – весело сказала она, жадно заглядывая ему в глаза. Мик хотел отвернуться и от неё, но не смог. И глаза закрыть не получилось. А она всё смотрела, смотрела так, как другие едят – жадно, быстро, чавкая и захлебываясь, проглатывая целиком. Мик ясно чувствовал, как слабеет и исчезает под ее прожорливым взглядом.

Наконец она отвернулась.

Сказала старику, – То, что надо.

Таким голосом, что Мик почти ждал, как она сытно отрыгнет.

Старик опять не ответил. Повернувшись спиной, он пошел к лестнице. Женщина – за ним.

Не оборачиваясь, махнула рукой. Мика потащили следом.

Только сейчас он обратил внимание на своих конвоиров. Его держали двое ничем не примечательных мужчин – оба коротко стриженые, в бедной простой одежде. Лица были так скучны, что в полутемной комнате казались одинаковыми.

– Куда меня везут? – шепотом спросил Мик.

Они, кажется, даже не услышали.

– Заберите мои вещи! – попытавшись упереться, отчаянно крикнул Мик. Но ни старик, ни жещина даже не обернулись. А конвоиры просто подхватили его под руки и понесли.

Зеленая девочка оставалась здесь, в страшной комнатке с кровавым тряпьем.

Прямо к дверям дома был пригнан грузовой фургон. Мика забросили внутрь, затем залезли мужчины и уселись у дверей, прямо на грязный пол. Женщина в красном, улыбаясь, закрыла створки. И наступила а бсолютная темнота.

Лязгнула передняя дверь, захрипел старенький мотор, и они поехали.

В фургоне было так жарко и душно , что черный воздух приходилось с усилием захватывать ртом. И еще сильно трясло, а ухватиться было не за что.

Конвоиры как будто исчезли. В фургоне совершенно ничего не было видно, а они не издавали ни звука. Мик слышал гуденье клаксонов на улицах, приглушенные голоса гуляющих людей, лай собак… А конвоиры даже не дышали. И не ругались, когда фургон потряхивало, и даже звука ударов – в тот момент, когда автомобиль подпрыгивал на какой-нибудь колдобине – с их стороны кузова не раздавалось.