Петр взглянул на жену, сидевшую с краю. Ей удобнее всех было встать и положить еду на тарелку.

– Пусть сама себе кладет, – не поднимая глаз, бросила Евгения.

– Но ей вылезать далеко. Тебе что трудно? – нахмурился Петр и отодвинул тарелку.

– Могла бы догадаться, что сначала надо положить хавчик, а потом садиться за стол. Нет, она опять тупит, – Евгения медленно жевала, листая ленту Телеграм-канала. – Я не прислуга. И так постоянно вам готовлю и убираюсь. Меня вот так не баловали. На тарелочке ужин не подавали. Я с детства сама себе жрачку готовила, убиралась, стирала и затрещины от матери получала или чего похуже…

Петр встал, положил дочери макароны с мясом и поставил на стол.

– Спасибо, – Настя подвинула к себе тарелку и исподлобья посмотрела на мать. – Хочу заметить, что всю неделю я каждый день делала завтрак, мыла посуду и убиралась в квартире.

Евгения положила вилку, оторвалась от телефона и раздраженно произнесла:

– Ты живешь в моем доме и жрешь мой хлеб.

– Вообще-то, это наш дом, – вставил Петр.

– Вообще-то, – Евгения поджала губы, – хочу напомнить, что это мою комнату в центре мы продали после того, как моя мамаша умерла. Продали мою комнату и купили квартиру, – она сделала ударение на «мою».

Конец ознакомительного фрагмента.