И когда женщины поставили на стол еду, видимо, не зная, что сказать, старик добавил:

— Я вам и фонарь принес, своего-то у вас, наверное, нет, а лучину на гумне жечь страшновато.

Когда Тийна увидела, что женщины ставят на стол еду, слезы снова появились у нее на глазах. Старухе тоже было не легко. Она вздохнула:

— Вот только нам и осталось: то один чего-нибудь принесет, то другой, точно мы нищие, у волости на иждивении.

— А я ничего и сказать не могу, стою и смотрю, как деревянный, — промолвил Каарель. — До того отупел, ничего не замечаю, все точно во сне.

— Так-то оно так, да что поделаешь, — сказал лыугуский старик и закончил своей излюбленной поговоркой: — Надо как-то перебиваться, не помирать же из-за этого!

— Есть у вас чем укрыться, когда ляжете спать? — спросила хозяйка.

— Какое там! — ответила Тийна. — Вот — на ребенке последнее, что у нас осталось.

— Пойди, Анна, принеси-ка из избы полосатое красное одеяло; как же они без одеял спать будут? — сказала хозяйка дочери, и та побежала домой.

На другое утро, когда лыугуский старик спросил погорельцев, сообщили ли они о пожаре в волостное правление, Каарель точно очнулся от дремоты.

— А ведь правда, строения-то были застрахованы; можно получить деньги на постройку.

— Ну конечно. Только дайте знать в волость, пока не поздно. Пожар был в ночь на воскресенье, стало быть, сегодня третий день пошел. Если сегодня не известите, тогда пропало, ничего не получите, — предупредил хозяин.

В волостном правлении у Каареля спросили, уплачены ли вовремя проценты за страховку, но Каарель не смог дать определенного ответа.

— Должно быть, уплачены, старик еще зимой собирался. Я, правда, у него не спрашивал.

— Это самое главное: если проценты не внесены в срок, страховая касса не даст ни копейки, — объяснил писарь. — Вы должны снова застраховать строения, но страховать нельзя, пока не построите новые. А сейчас ступай домой и разузнай хорошенько. Если проценты внесены, принесешь нам квитанцию, а если нет, то и приходить тебе незачем, зря только ноги бить.

— Ну да, нерадивый сам себя карает, в другой раз умнее будете, — бросил Каарелю вдогонку волостной старшина.

Каарель шел домой в тяжелом раздумье. Его тяготило дурное предчувствие. Несмотря на это, в голове у него временами мелькала мысль: получит он из кассы кругленькую сумму, прибавит к ней свои несколько сотен и выстроит чудесный новый дом. Но этот призрачный воздушный замок вмиг превратился в развалины, как только Каарель заговорил со старым Юханом.

— Я об этих процентах и знать ничего не знаю; это дело хозяйское, — проворчал тесть.

— Вздумал теперь о процентах спрашивать, когда год уже на исходе. Вот так хозяин! — поддержала мужа старуха.

— Значит, не плачены? — переспросил Каарель, словно не веря тому, что говорили старики.

— Значит, не плачены… — передразнила бабка. — Конечно, не плачены. Если ты сам не позаботился заплатить, кто же их за тебя заплатит?

Каарель опустился на скамью. Он сидел, повесив голову, и, кроме усталости, ничего нельзя было прочесть на его осунувшемся лице. Тийна испуганно глядела на мужа, а в глазах старухи светилось злорадство.

— Ты же обещал заплатить! Помнишь, ты пошел в город, а я остался продавать масло? — немного погодя сказал Каарель, поднимая голову и глядя на старика.

Старуха тоже повернулась к старику с таким видом, точно хотела сказать: «Ну-ка, выложи ему козырь покрепче!»

— Обещал… Мало ли что… Обещал — и на том спасибо, — отозвался дед, словно передразнивая зятя.

— А что в волости сказали? — спросила Тийна.

— А то сказали, что держи карман шире и стройся как знаешь — хоть за волосы тащи постройки из земли.

— Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет, — заметила старуха. — Я давно говорила — задирайте нос, задирайте, вот теперь и дождались праздника, уж и придумать ничего нельзя — попробуйте теперь поважничать!

— Не сам я себя побил, а дорогой тестюшка, — ответил Каарель. — Чем проповеди мне читать, лучше заставила бы старика проценты платить вовремя.

— Поделом тебе, что все так обернулось, — сказала старуха, — может, хоть теперь за ум возьметесь.

— И стариков слушать не станем, — добавил Каарель.

— Опять начинаете, точно мало вам горя и забот, — умоляюще заговорила Тийна.

Несмотря на ее просьбы, долго еще тянулась перебранка. Однако обе стороны препирались не особенно рьяно, точно у всех нервы притупились.

Оставшись вдвоем с Тийной, Каарель сказал:

— Вот мы с тобой и голы как пуговица.

— Да, но у тебя же еще в городе есть несколько сотен, — заметила Тийна.

— Э, надолго ли их хватит! Придется их приберечь на черный день.

Как ни обсуждали муж с женой свое положение, лучше оно от этого не стало.