Старуха болтает без устали, ей и горя мало, что старик не обращает внимания на ее болтовню. За разговором она старательно очищает косой все места между кочками, скашивает все до последней травинки, захватывает также и тоненькие болотные березки, но осторожно, чтобы не выщербить косу. Старик возится между кустами, набивая время от времени трубку и высекая огонь. За обедом старик тоже разговаривает мало.

— Ну, сосни, пожалуй, после обеда немножко, а я за это время наточу косы, — говорит Матс своей старухе.

Старуха ложится на кочку в тени кустов, а старик опять отправляется к реке, на знакомое место. Этот уголок Матс знает уже несколько лет. Он уже давно точит здесь косы. Матс не любит менять места. Однако не успел он отточить косу и осмотреть ее взглядом знатока, как старуха уже семенит к реке.

— Ну и сон же у тебя! Ты, наверное, и глаз не успела сомкнуть, — говорит Матс.

— Ох, нет, я спала долго, даже сон видела, — отвечает старуха и зевает. Она берет косу и отправляется на луг. Через несколько минут старик следует за ней, и работа продолжается по-прежнему. Не слышно ничего, кроме вжиканья кос, изредка бренчит брусок, на котором правят косу, из ближнего сосняка доносится будто бы усталое, жалобное пение какой-то маленькой пичужки. У реки в высокой траве изредка крякнет утка или всплеснет щука в воде — и снова все тихо. Солнце припекает, у косарей с лица льет пот, рубашки на спине темнеют.

Перед вечером, часов около пяти-шести, старик останавливается и говорит:

— Старуха, а старуха, я теперь пойду удить. Будешь косить одна или пойдешь домой хозяйничать?

— Иди, иди, авось поймаешь что-нибудь вдобавок к хлебу. Я домой пойду еще не скоро, долго ли мне с хозяйством управиться, надо еще покосить. Хозяйка обещала в обед снести поросенку корм, беды большой нет, пусть ест, что дают. Такой уж он привереда, есть не хочет, только визжит, не знаю, что и делать с окаянным! А брюхо у него вздулось, — пожалуй, верно сказала хозяйская Лийна, в брюхе у него глисты…

И старуха еще долго говорит.

Старик возится с рыболовными снастями. И вот он уже зашагал к реке. Посмотреть теперь на Матса со спины — и, право, не узнать его, так быстро он шагает. Удить рыбу — его страсть. Все воскресные дни просиживает он у реки. Как усердно он наблюдает за поплавком, когда тот погружается в воду! Старику некогда даже трубку раскурить.

По дороге домой он глубокомысленно поглядывает на закат и решает, какая завтра будет погода — хорошая или плохая. Чтобы судить наверняка, он даже несколько раз останавливается и вглядывается в вечернее небо. Как только он приходит домой, старуха сразу же заглядывает в мешок, повезло ли старику.

— Мне всегда везет, — произносит, улыбаясь, старик и вытаскивает из мешка щуку, в пасти которой еще торчит блесна.

— Вот так чудище! — говорит старуха. — Завтра нужно пораньше снести в лавку, за фунт ведь по шесть копеек дают, получим сразу кучу денег.

— Да у меня не одна, для нас самих есть, помельче, — продолжает старик и с довольным видом высыпает всю рыбу в кучу на траву.

Кошка уже учуяла запах и, тихонько проскользнув между жердями калитки, крадется во двор.

— Брысь! — отгоняет ее старуха. Она тоже не может скрыть своего удовольствия. — Ну и нюх у этой твари — уже тут как тут! Чего ты мяукаешь? Мало, что ли, наловила мышей и птиц, вон все птичьи гнезда поразоряла! Сегодня видела я у болота — на земле валялись перья и прутики от гнезда. Уходи, потом получишь свою долю.

— Ну, она да чтоб не почуяла! Ее не обманешь! Ей я тоже пару живцов принес, — отзывается старик, выискивая в мешке несколько плотичек и бросая их кошке.

— Почисти-ка рыбу, вечером поедим свеженькой, — говорит старик.

— А как же, только сперва корову подою, — отзывается старуха и спешит в хлев. Вернувшись оттуда, она чистит рыбу, кладет ее в молоко на сковородку, и долгожданное лакомое блюдо мигом готово. Старик и старуха с удовольствием усаживаются за стол, макают куски хлеба в подливку и отведывают вареной рыбы.

Старик опять умолкает, только старуха говорит потихоньку. Ее никто не прерывает, все спокойно слушают. За печкой трещит сверчок, как будто кто-то, фальшивя, проводит нехотя смычком по струнам.

Вскоре огонь потухает, и старуха со стариком, положив под голову шубы, спят на сеннике, пока их не будит заигравшая с краю неба ясная заря. И так проходит день за днем, так уже минуло три десятка лет — потихоньку канули они в бездну вечности.

— Старуха, скоро я, пожалуй, оставлю тебя одну мыкаться на свете, — произнес Матс, укладываясь на постели поудобнее. — Жили мы доныне вдвоем, не знали ни горя, ни забот, как у Христа за пазухой, а что ты теперь станешь делать одна? Кто тебе косу наточит, наденет метлу на палку или загородь для поросенка смастерит?.. Порвутся у тебя постолы — кто их тебе починит?.. Соскочит у тебя обруч с ведра или с ушата — некому будет новый набить.

Матс болен, тяжко болен. Старуха еще надеется на его выздоровление, но у него самого нет уже никакой надежды.

— Ну, бог даст, поправишься! Ты ведь и раньше, весной, в самую распутицу, тоже расхаварывался. Ну, да бог поможет, не оставит же он меня, старушку, одну!

— Тут уж делай что хочешь, а не жилец я на свете, — произносит Матс со спокойным вздохом.

— А что, если мне сходить завтра к доктору и принести тебе лекарство? Сейчас еще можно, пожалуй, пройти напрямик через болото, дорога ведь еще не совсем испортилась, да и что для меня этот десяток верст? Хочешь, я завтра пойду? — спрашивает старуха.