– Ты никак валить удумал? – хохотнул Павел. – Тебя повяжут быстрее, чем ты приблизишься хоть к какой-нибудь границе.

– Да это государство ни на что больше и не способно, кроме как убирать неугодных.

– Постой, как ты сказал? Это государство? Я не ошибся? Ты серьезно что ли мотать отсюда решил?

– А как здесь жить-то можно? Карлик развел тут диктатуру, кругом своих марионеток расставил, а сам на Запад смотрит и облизывается. И народ вазелин тоннами закупает притом, что живут, как бомжи последние. И еще что-то о национальной гордости лопочут, а сами быдло быдлом….

– Останови машину, – сухо бросил ему Павел, даже не повернув головы. – Я пешком дойду, тут недалеко.

– Что еще за глупости?

– С либеральным лакеем делить одно пространство не намерен. А ну останови! – и Марков на ходу распахнул дверцу, намереваясь выскочить на полной скорости прямо на мостовую.

Алексей резко ударил по тормозам.

– Хорошо, извини, я как-то не подумал, что ты можешь быть иного мнения, когда завел разговор об этом. Прекращай и полезай назад в машину. Время только потеряем. Все равно нам работать вместе…

– Попрошу у Кухарчука другого напарника. Или пускай отстраняет. С тобой я работать не стану.

– Хорошо, пусть так, но сейчас он вызвал нас обоих, поэтому полезай, а после разберемся. В конце концов, мы взрослые люди.

Павел еще немного помялся, меся грязь массивными ботинками на толстой рельефной подошве, потом, наконец, махнул рукой и вновь опустился на сиденье.

– Ну наконец-то! – закричал Эдуард Николаевич, когда они оба вошли, наконец, через несколько минут в его кабинет. – Давайте садитесь-ка оба и послушайте, – он взял со стола какую-то тетрадь и вновь принялся декламировать:

Предзакатное небо Сибири:

Клочья ваты в застывшей крови.

Стрелы птиц, опаленные дыры,

Люди в масках беспечной любви.

Стены света и злости меж ними.

Люди бьются, пытаясь найти

Двери в счастье, чтоб выжить иными,

Но и с прежних дорог не сойти.

В кровь кулак, люди плачут, смеются,

Смерти стены не преодолеть.

Люди тянут свой крест безрассудства

Мимо сплетен, чтоб песен не петь.

Но когда-нибудь храбрый безумец,

Кулаком погрозив небесам,

В стену сердце швырнет без раздумий

И в пролом гордо ринется сам.

Он мечтал бы увидеть там солнце,

Силуэт в предзакатном огне,

Яркий трепет свечи на оконце

И сплетение гибких теней…

Одинокое сердце дымилось.

Но, лишь стадным законам верна,

Птицей Фениксом ввысь устремилась

За проломом другая стена.

– Чьи это стихи? – спросил Павел, пытаясь заглянуть в тетрадь, которую Кухарчук тут же шумно захлопнул и убрал в ящик стола.

– Ну, как они вам?

– Он с утра уморил уже меня этими непонятными стихами, – устало проворчал Алексей. – Вы же, кажется, обещали мне поскорее приступить к делу. Я с ног валюсь от усталости.

– Ну да, Муров. Тогда оставим пока стихи и перейдем к делу. Итак, МН370.

– О, боже! Опять?! – вскрикнул Павел и попытался скрыть зевоту. – Ну закрыли же уже дело, обнаружили же летом обломки у Реюньона…

– Марков, заканчивай с этим спектаклем, ты же уже сунул нос в засекреченную документацию и, если я не ошибаюсь, именно для этого и отправился в бар, так ведь? Ты ведь не любитель ни баров, ни выпивки. Побыстрее развязаться со всем хочешь и в отставку подать?

– Эдуард Николаевич…

– Знаем, знаем, все знаем. Друг, да я же не против. МН370 на твоей совести. Закроешь дело – и хоть в Большой театр иди по сцене в лосинах скакать… А теперь бери Мурова и занимайтесь.

Алексей наклонился вперед и положил ладони на стол Кухарчука:

– Товарищ полковник, Вы, кажется, забыли обо мне. Я-то свой нос в засекреченное дело не совал и вообще последние недели провел в Японии…

– Где? – задохнулся от возмущения Марков. – Ты же не выездной, как и я. Как тебя выпустили-то?!