– Завтра приходи, я посмотрю, что ты умеешь.

– Спасибо. До свидания! – не сдерживая радости, прокричал я и выбежал из зала.

Счастливый, полетел на электричку.

Я вышел из раздевалки первым. Остальные тоже торопились, предвкушая зрелищное представление: Валерий Семенович будет проводить тест на пригодность. Ребята смотрели на меня с озорным блеском в глазах, видимо зная, что будет происходить сейчас на площадке. Зал еще пустовал. Я встал у шведской стенки, неторопливо растягивая мышцы. Через минуту все были в сборе. Построились. Побежали. В этот день разминка была недолгой: время будет потрачено на испытание новичка.

В первые мгновения, когда я увидел своего будущего тренера, уже по походке догадался, что человек этот весь – молния! Каждый его шаг излучал энергию, мощь. Он не шел по земле; он летел. Огненный взгляд его, на который я наткнулся на ступеньках перед входом в зал, говорил о том, что передо мной человек особой внутренней силы. А странная манера поведения, проявлявшаяся во всех его жестах и движениях, его голос, взгляд, походка, – все это являло особую силу, глубину и непонятную таинственную странность, граничащую с каким-то даже безумием. Потом, став участником тренировок, я убедился: старик и впрямь слегка «повернут», как говорится, с прибамбасом. Но в этом безумии не было безумия. Это было что-то другое – нереальное, чудесное. Я тогда подумал, что если останусь здесь, то жизнь меня ждет прямо-таки веселая.

В России много юродивых людей. Юродство у русских, я бы сказал, – особая черта характера, форма поведения, присущая людям с оголенным сердцем и обостренным чувством правды. У них нет зазоров между сердечным намерением, эмоцией, действием, поступком. Их поведение деформировано в легкую степень безумства. Прямота чувств облекается у них в шутовской, какой-то театрализованный импульс. С одной стороны, человек как бы играет, как бы всегда шутит или обличает, ругает, кричит; а с другой – в этой шутливой или гневливой форме он разит в самое сердце, подает знаки и затрагивает твою глубину, своим огнем как бы вызывая из твоих недр огонь, скрытый в тебе. У таких людей взгляд пронизывает, они сморят насквозь, и создается ощущение, что они все о тебе знают.

Однажды, когда я уже был воспитанником Валерия Семеновича и что-то не так сделал на тренировке (мелочь какая-то), он как закричит на меня: «Можешь уходить отсюда! Ты позоришь волейбол! Уходи и не возвращайся! Займись чем-нибудь другим. Иди пой в хоре. Может, пригодишься, хотя там тоже нужен талант». И так далее… Раздувая, казалось бы, невинную ситуацию до размеров катастрофы, пожара, он как бы намекал на последствия, прокладывал пунктирную линию в сторону того, что может в конечном итоге получиться из твоего действия, поступка. Он будто пророчествовал о тебе, давая понять, что необходимо меняться, задуматься о последствиях.

Однажды он меня так и выгнал из зала. Я сделал что-то пустяковое, как казалось, незначительное, а он указал мне на дверь. На следующий день я пришел – и все как ни в чем не бывало. Потом эти странные наказания по пятьсот кругов гусиным шагом: «Сколько прошел? Двести? Хорошо, давай еще триста. Быстрее!» И все это в какой-то чудной манере… Не зря, видимо, ребята прозвали его Кощеем: было в нем что-то из нереального мира, как из сказки.

А пока я проходил реальный тест.

Началось все с проверки моей техники. С ней, как сразу выяснилось, у меня оказалось не очень. Я был дубовый, перекачанный и сам ощущал недостаток пластики: в моих движениях не было школы, не было той грации, по которой видна природа волейбола, его осанка. Хотя что можно требовать от деревенского пацана? Только воля и большие глаза: желание всего достичь, и как можно быстрее. Многие технические недостатки я потом долго исправлял, а некоторые так и остались в моих движениях навсегда.

Но тренера, видимо, на тот момент интересовала уже не техника, с этим ему было все понятно. Он устроил это шоу, чтобы проверить мое желание учиться, мой дух. Я ведь сразу почувствовал родное существо, сразу увидел в нем себя. И он тоже увидел во мне тогда что-то родное, что-то очень близкое. Я прыгал, блокировал, бегал, подавал, пасовал, летал – пыхтел как мог. А он веселился, давая мне все эти сказочные задания. Но я был настроен серьезно, хотя пацаны ржали в голос, а девчонки сострадали. Я, почувствовав волну, кураж, выполнял все с каким-то остервенением и смелостью. Я уже тоже играл во всю, юродствовал, чем, видимо, и зацепил внимание тренера.

Что мне больше всего запомнилось – это прыжки на тумбу. В нашем зале имелась сцена, приблизительно мне по грудь с моим ростом метр восемьдесят семь. Нужно было запрыгивать на нее двадцать раз без остановки. Последний раз я не допрыгнул и содрал себе голени в кровь. Было ужасно больно.

И еще чудесным и запомнившимся мне на всю жизнь в этом экзамене было испытание прыжка за мячом, так называемая рыбка. Тренер кидал мяч чуть ли не на другую сторону спортивного зала, при этом крича, что нет мячей, которые нельзя достать. И я прыгал. Доставал. Я потом вспоминал эти прыжки, когда мы в колледже на гимнастике прыгали через коня в длину, держа ноги вместе. Там тоже прыгаешь – летишь и успеваешь о чем-нибудь подумать: например, как будешь лежать в больнице с переломами. Или о вкусной булочке в студенческом буфете, которую ты съешь в перерыве между занятиями. В экзистенциальном состоянии время как будто останавливается, делается затяжным. Сознание вываливается из обычного ритма, когда психика работает на пределе. Там, на экзамене, я так же бежал в сторону улетающего от меня мяча и с полной уверенностью, что достану его, прыгал в горизонт, выставив руки вперед, не имея никакого представления, как буду приземляться и приземлюсь ли вообще. И было время даже пофилософствовать, пока летишь.

Позднее я, конечно, научился прыгать за мячом без особых потерь для боков и подбородка, который я сдирал до крови об пол, когда руки не выдерживали мой вес при приземлении. Но именно тогда я и усвоил, что нет не-берущихся мячей, главное – дерзость и полная уверенность в том, что ты сможешь сделать этот невероятный пилотаж и достать мяч.

Я очень хотел быть принятым в команду. Глядя на меня, мои будущие друзья тоже уже хотели, чтобы я остался. Они смеялись до слез, видя, как я летал по залу. В конце теста тренер сказал: «И последнее: пятьсот кругов гусиным шагом по залу», сам уже улыбаясь вовсю. Пятьсот так пятьсот. Я прошел два круга и упал на занемевшие колени.