Впрочем, где-то на ее дне хватает музыки посредственной, но зачастую всеядный слушатель увлекается чем попало и порой ему легко вскружить голову даже самой простенькой мелодией.

Так или иначе Сашка не мог жить без музыки и не переставал искать главное произведение жизни; а дуэль вдруг показалась неплохой возможностью убедить себя в способности на что-нибудь по-настоящему достойное, тем более что в последние дни вдохновение несколько поистратилось и сочинял он мало.

* * *

Пасмурные выходные прошли в похмельных муках. В понедельник вернулось солнце, а вместе с ним легкость и бодрость. День прошел плодотворно: нетерпеливый клиент забрал гитару – срочность, как нередко бывало, оказалась напускной; вслед за ним объявились еще несколько заказчиков, обеспечив работой до конца недели.

Вечер Сашка посвятил сочинительству. По задумке новая пьеса должна стать чем-то неторопливым романтическим, к примеру ноктюрном – ненавязчивый аккомпанемент и яркая певучая мелодия: песня без слов.

До двух ночи импровизировал на пианино. Вновь открывшемуся вдохновению, казалось, нет предела, но всегда чего-то не хватало – чего-то цепляющего, пускай даже мимолетного сочетания нот, которое слушатель запомнит и потому не раз к нему возвратится. Подстегивал себя убеждением, что музыка, даже неплохая, как и пища со временем приедается, а удел подлинного творца создать то, что не надоест и за целую жизнь.

Не сочинив ничего подходящего, спокойно лег спать в полной уверенности что не сегодня так завтра что-нибудь да родится. Времени предостаточно, впереди почти целое лето – можно не торопиться.

Поездку на дачу снова пришлось подвинуть – сочинительство увлекло как никогда до этого. Дни полетели один не отличить от другого: до вечера трудился в мастерской, после спешил к пианино. Часами напролет играл или бродил по квартире, выдумывая в голове; но ничего стоящего не приходило – только изредка ноты переносились на бумагу. Пол Музыкальной комнаты со временем покрылся смятыми листками с забракованными черновиками.

Вскоре творческий фонтан поиссяк – Сашка обратился к старым черновикам, но и среди них не нашел ничего подходящего. Временами снова перелистовал их пока не отказался вовсе: Лилееву и публике «Завала» никак не распознать что сочинение старое, но раз договорились о новом то уж во всяком случае себя обманывать не хотелось.

К концу второй недели от былого вдохновения остались чахлые ошметки; порой, казалось, оно летало где-то рядом, но так и не коснувшись измученной головы, исчезало. Народилась небывалая нервозность, постоянно хотелось напиться как следует; останавливало лишь твердое правило: не прикасаться к инструменту под градусом. По ночам все больше мучила бессонница, а если снилась дуэль всякий раз ее проигрывал и просыпался едва ли не в холодном поту. Вернулась та непривычная необъяснимая злость как после визита усача в мастерскую; иной раз захотелось порвать в клочья все бесполезные черновики и для верности разбить что-нибудь о стену. А после недавней заметки в интернете и вовсе стало не по себе от мыслей насколько могла быть взрывоопасна та стычка в клубе. Журналист сетовал на то, что едва ли можно смириться с тем, что высокодуховное искусство способно породить насилие. В заметке освещался случай на заседании кружка любителей литературы: в разгар обсуждения новой книги случился такой кровавый мордобой что даже полицию вызывали. Сашка, как и любой благоразумный человек стремился к миролюбивому почитанию искусства, но даже в самом тихом человеке порой кроется потаенный рычажок, возмущающий в нем невиданную бурю. Остается только высвободить ту силу что за него потянет. К счастью, в подпитии Сашка как правило оставался веселым и редко выходил из себя что нельзя было сказать о Генке, и теперь еще странней казалось, с каким спокойствием отнесся он к неоднозначному творчеству Лилеева. В другое время они на двоих разнесли бы его в пух и прах; но вероятно Генка все же нашел в себе силы не превращать праздник в балаган что Сашке почти удалось.

* * *

Прошла еще одна бесполезная неделя. Сашка топтался на месте, все сочиненное казалось пустым, пресным. Кое-что более-менее сносное отложил на крайний случай —если ничего не выйдет воспользуется.

Субботний вечер теперь уже по обыкновению проводил над импровизациями к ноктюрну; вдруг показалось снова нащупал что-то занятное, как позвонили в дверь – не желая отвлекаться, затих. Друзья и родственники навещали редко и обычно отзванивались перед визитом; соседи подождут; клиенты обычно приходили сразу в мастерскую.

Вдруг сам себе поразился как долго не думал об Анастасии. «А если это она заглянуть решила – поболтать по-соседски?» Неуютно стало от мыслей что уже месяц ее не видел и не слышал заветного щелчка ее дверного замка. «Не случилось ли чего? А может лучше самому зайти?».

Позвонили еще раз, затем еще, на пятый не выдержал – подошел к двери. Глазок явил неприятное зрелище: у порога мялся Шумилов. Сашка хоть и пожалел, что на всякий случай оставил ему домашний адрес, но все же впустил. Проводил в Музыкальную комнату и предложил сразу садиться за пианино; сам устроился на диванчике напротив.

* * *

Шумилов был из тех немногих кто знал о его композиторских способностях и воспринимал всерьез. Познакомились они в первый день работы Сашки в музыкалке, но по-настоящему сошлись чуть позже. В тот день Сашка для проверки настройки пианино наигрывал свою сонату – Шумилов, проходя мимо класса услышал, и поинтересовался кто автор. Не желая раскрываться, Сашка навскидку назвал кого-то из малоизвестных классиков. Он, безусловно, просчитался: Шумилов как опытный музыковед мог даже ни разу до того не слышав произведения, почти наверняка распознать композитора по характерному «почерку». После недолгих расспросов Сашка признался. Шумилов уговорил поиграть еще что-нибудь из своего; нехотя согласившись, Сашка исполнил сонату для фортепьяно и несколько прелюдий для гитары.